Она снова умолкла. Я вспомнил «Элегию черной ночи», первый роман Сиги Д., после которого о ней заговорили как о писательнице. Из всех ее книг эта нравилась мне больше всего. Именно с «Элегии» начался неутихающий скандал, который ее творчество вызывало в значительной части сенегальского общества. В книге рассказывалось о жизни Марем, юной студентки философского факультета, девушки с неуемными сексуальными аппетитами и при этом безнадежно одинокой, больной от желания любить или быть любимой и испытывающей сильнейшее влечение к смерти. Она искала удовлетворения какой-то своей абсолютной потребности – искала в телах, которые сжимала в объятиях, или в многочисленных романтических приключениях (из этого поразительного сочетания холодной сексуальности с наивными, мучительными поисками настоящей любви рождалась пугающая двойственность, а значит, и красота книги). Трудно было сказать, как эти поиски влияют на личность Марем – возвышают они ее или принижают, делают ее жизнь ярче или, наоборот, тусклее. Казалось, Марем хочет найти все и сразу, в учебе, в мужчинах, в одиноких радостях и на улицах столицы, где ее репутация девушки, помешанной на сексе, часто привлекала внимание самой разношерстной публики – зевак, загадочных типов, маргиналов, робких тихонь, пьяниц, развратников, но также и людей известных, о которых писали в прессе, политиков, священников, которые за велеречивыми проповедями о добродетели прятали свою настоящую жизнь, полную грязных, греховных секретов. Она рассказала о том, как в зеркале, которым являлось ее тело, отражалась сексуальная нищета окружающего общества, ущемленного, больного, надломленного несоответствием между тем, чем оно рассчитывало или желало быть, и тем, чем оно было на самом деле. Рассказала о своем падении, об изгнании из университета, после того как маститый профессор, ее клиент на один вечер, в самый важный момент оказался бессильным (ей пришлось удовлетворять себя самой, пока партнер тщетно пытался запустить неисправный механизм) и донес на нее, обвинив в развращении студентов. Описала свои скитания и душевный разлад. Первую попытку самоубийства. Рассказала, как незнакомый человек, лицо которого она едва успела разглядеть и которого никогда больше не видела, спас ее, когда она глубокой ночью на безлюдной улице истекала кровью. Потом она пыталась найти это лицо среди всех лиц, какие увидела после выхода из больницы. Рассказала о своем одиночестве и приступах безумия. О второй попытке самоубийства: Атлантика не захотела ее принять и выплюнула. Она попала в психиатрическую клинику «Далал Ксел». Там она провела три месяца среди белых стен, среди людей в белых халатах, шизофреников, слабоумных, бесноватых и блаженных, колеблющихся, как маятник, между глубочайшей апатией и чистейшей радостью. Выйдя из клиники, она вернулась в Дакар. Вихрь снова подхватил и унес ее. Она описала жуткие галлюцинации и приступы бреда, которые случались с ней на улицах. Рассказала, как подбирала кусочки угля, чтобы записывать ночью на стенах домов стихи, внезапно пришедшие ей в голову: слова, разбрасывающие искры, будто прелюдии к поэтическим пожарам, пылающие метафоры, в которых жизнь сжигала людей. Хаос – не беспорядок, а именно хаос – царил у нее в голове, и оттуда извергались потоки фраз, длинных, как удавы. Ее затягивало в водоворот допотопных слов, куда более древних, чем она сама, исторгнутых ее чревом, дымящихся, как будто они секунду назад вышли из-под кузнечного молота, хотя на самом деле (она точно знала это) дымились потому, что слишком долго тлели под пеплом. Ее собственные слова были старше, чем ее чрево и ее история, старше, чем история всех чрев, от изначальной Ночи до ее ночи. Это были слова-сироты, не имевшие своего языка и только надеявшиеся обрести его. Тогда она стиснула в руках фразы-удавы и узнала их язык. И теперь она шипела от ненависти к наслаждению и его хрипам, от страстного желания познать другой, неведомый мир, куда она заглядывала каждую ночь во сне. Горло у нее горело от неутолимой, безмерной жажды любви. Она поведала о том, как боролась с соблазном самоуничтожения. Она рассказала про женщину, прибывшую издалека, поэтессу из Гаити, занимавшую высокую административную должность в Дакаре: однажды ночью эта женщина случайно увидела, как она собирается записать одно из своих видений кусочком угля на стене. Поэтесса призналась, что давно ищет ее, что исколесила весь город в поисках руки, покрывающей его стены этими раскаленными и полными первозданной чистоты письменами. Она рассказала о рождении их дружбы, о любопытстве, которое вызывала у нее эта женщина, называвшая ее
