– Мой отец умер через три дня после того, как рассказал мне в своей пропахшей падалью комнате эту историю. Я вспоминаю наш дом в траурном убранстве, заплаканные лица во дворе, доносившиеся оттуда искренние или притворные рыдания, безутешных или якобы безутешных вдов отца, растерянных братьев и сестер. А я втайне ликовала. Я впервые прочла «Лабиринт бесчеловечности». Я читала его, сидя под манговым деревом напротив кладбища, как будто хотела прикоснуться к пласту истории, из которого выросла эта книга. Впоследствии я перечитывала роман несколько раз. И всегда испытывала восторг. И всегда испытывала изумление. Но все, что я чувствовала потом, было несравнимо с шоком от первого прочтения. У меня было ощущение, что, рассказывая эту историю про Короля, который сжигал людей, чтобы достичь абсолютной власти, Элиман имел в виду какую-то другую историю, касавшуюся его самого. Историю своей семьи, нашей семьи. Эта книга была написана для меня. Как бывает написана для нас каждая главная книга. Моего отца похоронили. Я не пошла на его могилу. Думаю, там я заплакала бы. Вот я и уклонилась от этого. Я попрощалась с моими мачехами. Наверное, они понимали, что я больше не вернусь. Мосты были сожжены. А потом я отправилась в столицу. Наконец-то я была свободна. И готова к борьбе. В моем багаже была только одна ценная вещь: книга Элимана. Я записалась на философский факультет. Несколько недель я жила у дяди по материнской линии, потом мне удалось получить комнату в университетском общежитии. Платить было нечем. Но это меня не волновало. Мир вызывал у меня неодолимую жажду. Мне хотелось сжать его и высосать до последней капли. И я бросилась в него очертя голову.
– Именно в тот период ты пережила то, что позже описала в «Элегии черной ночи»?
– Да.
