Спустя два дня чета Ворониных присутствовала на церемонии венчания великой княжны, что была запланирована на день рождения императрицы, но не смогла состояться в виду того, что в этом году он выпал на субботний день. Марина с умилением наблюдала, как заплаканная невеста, что вошла в храм с грустью в глазах, к концу обряда забыла о своей печали от расставания с любящими родителями, и улыбка засияла на ее лице. Ее лицо светилось таким счастьем, что Марина невольно ощутила легкую зависть к ней, которая к концу вечера сменилась такой сердечной болью, что невозможно было сдержать слез — по странному совпадению именно в этот вечер в дом на Фонтанке были доставлены корзина бледно-розовых азалий и сверток, перевязанный тонкой бечевкой.
Марина наткнулась на них тут же по возвращении.
— Что это? — спросила она Агнешку, что помогала Дуняше снять с барыни платье с длинным шлейфом, но внезапная догадка пронзила ее разум, и она, отстранив своих прислужниц, подошла к столику, на котором лежал сверток, быстро разорвала упаковочную бумагу. Ее предположения подтвердились — из разорванного свертка на пол посыпались письма, белым веером рассыпавшиеся по ковру.
— Оставьте нас с Агнешкой! — глухо попросила Марина, и девушки быстро вышли из ее спальни.
— Что гэто, милая моя? — обеспокоенно спросила нянечка, собирая с ковра письма. — От кого гэта? Няужо…?
— Знаешь, что знаменуют азалии в langue de fleurs[405]? «Я люблю тебя, но мы не можем быть вместе. Береги себя для меня; заботься о себе для меня!». Это почти мои слова, что я написала к нему тогда, — Марина взяла из рук Агнешки часть писем, что та подняла с пола. — Это мои письма к нему, все мои письма. Это значит только одно, Гнеша, только одно.
Агнешка забрала из ее рук письма и кинула их на столик. После помогла Марине, что едва шевелилась в ее руках и напоминала куклу, снять платье и драгоценности, и уложила ту в постель.
— Не шкадуй[406], милая, не шкадуй таперича, — успокаивала она Марину. — Да чаго мучиць себя таперича? Позна зачыняць вароты, коли быдла ужо уцек з двора[407]. Падумай об дзитяти, что носишь…
— Ребенок! — вдруг вскинулась Марина. — Не хочу я этого ребенка! Мне дурно, мне плохо… Не хочу я его!
— Ой, дурница! — легко хлопнула ее по лбу Агнешка. — Не смей так казаць! Не гнеу Господа!
Но Марина действительно не могла оставить этих грешных мыслей. Она то и дело думала об этом, когда ей всякий раз становилось дурно, едва ее нос улавливал запах еды или любые другие запахи. По причине своего плохого самочувствия она не смогла посетить балы, что давали в последующие дни после свадьбы великой княжны, а также на спуске на воду большого корабля «Россия». Это вызвало небольшое неудовольствие Анатоля.
— Государь спрашивал о тебе, моя дорогая, и был раздосадован, что ты отсутствовала на сих мероприятиях. Он выразил надежду увидеть тебя на балу у великого князя, который, я думаю, ты обязана посетить. Ты столько пропускаешь нынче! Тягость — отнюдь не болезнь, и я не думаю, что именно она мешает тебе выезжать ныне, — он смело встретил возмущенный взгляд серо-зеленых глаз жены и продолжил. — Да-да, если ты думала, что я не заметил, что третьего дня ты получила некий подарок от нашего общего знакомца, то ты ошиблась! Ты просто боишься, ma camélia écarlate[408], боишься увидеть его. Удивлена, моя дорогая? Ты думала, что я никогда и ничего не узнаю? Только не в этом мире, где полно сплетников! — он схватил ее за плечи и притянул к себе поближе, чтобы заглянуть в глубину ее глаз, не пропустить ни малейшей эмоции, что могла там мелькнуть. Марина же застыла в его руках ни жива, ни мертва — значит, Дуняша все же открыла его сиятельству, что она в ту ночь была не одна. — Я не хочу думать о том, что могло бы быть, если бы ты пошла на поводу своих чувств, если бы все же решила рискнуть. Но ты поступила верно, закрыв для него двери своей спальни, хотя и потеряла его расположение. Неужто ты действительно думала, что Загорский способен на долгие чувства? Отнюдь, моя дорогая. Получив отказ, он редко добивается своего, предпочтя обратить взор в другую сторону. В море полно и другой рыбы. Не станцевал он еще башмаков с того маскарада[409], как уже в свете открыто одаривает своим расположением другую, ту, что по слухам назовет своей супругой. А я не позволю, что в свете обсуждали и мое имя в том числе, ведь ты, верно, не знаешь, что сейчас у всех на устах? «Почему графиня Воронина закрылась от всех в эти дни? Что с ней сделал ее jaloux époux[410] после того маскарада, где она танцевала с prince Загорским?», — Анатоль легко поднял ее с постели и поставил на пол. — Собирайся же, моя дорогая. Ты обязана нынче выйти в свет, даже стоя одной ногой в могиле. Я не позволю, чтобы наше имя трепали на всех углах! Чтобы сам государь подозревал меня, не пойми в чем, после той жуткой истории с Безобразовым! Ты всегда думала только о себе и своей выгоде, так подумай же нынче и о моей.
