Быстро подсчитав в уме, я сообразила, что Гарри Дадли всего на год меня старше. Безумно грустно: я едва вышла из детства – а он уже лежит в сырой земле, как и сестрица Джейн, погибшая в семнадцать.
– Чем меньше говорить об изменниках, тем лучше, – пробормотала Маргарет. – И потом, Гарри Герберт тебе не муж! – Говоря это, она крутила обручальное кольцо на собственном пальце, довольная собой, словно чушка в грязной луже. – А Гарри Дадли однажды проводил лето у нас в Скиптоне, – добавила она и, достав платок, промокнула глаза.
Я промолчала, но про себя подумала: Клиффорды совершенно точно не бывали в Скиптоне с тех пор, как Маргарет была младенцем!
Голос у Джейн Дормер чистый, словно хрустальная вода в колодце. Время течет мучительно медленно: кажется, остались еще ярды рукавов, и мы никогда не кончим нашивать позолоченные кружочки – так что, улучив момент, когда никто не смотрит, я незаметно ссыпаю оставшиеся украшения к себе в кошель. Джуно с легкой усмешкой подталкивает меня локтем, когда я прячу кошель себе за пазуху, чувствуя, как шелестит бумага на груди. Это письмо от Гарри Герберта: его привезли мне сегодня утром из Нидерландов:
Когда я в первый раз читала это письмо, мне казалось, сердце вот-вот разорвется. Но дальше вдруг поняла, что уже не могу припомнить лицо Гарри Герберта. Образ его в моем сознании померк и затуманился, смешался с другими: губы Томаса Говарда, руки Роберта Дадли, глаза… нет, глаза всегда Гарри – зеленые, кошачьи, с веселыми искорками. А вот голос не его. Пытаясь вспомнить голос, слышу хрипотцу Лестершира, пажа, который мне когда-то нравился. Сидя при королеве, заняться особо нечем, только шить и думать – и вот в последние часы мне не дает покоя одна тревожная мысль. Хоть я и храню среди своего белья серый обрывок ленты, хоть снова и снова перечитываю письма Гарри Герберта – похоже, страсть моя к нему угасла. Мысли о нем не волнуют, как прежде. Безусловно, я к нему привязана, но это, быть может, скорее, привычка к любви, чем сама любовь. В конце концов, я ведь добрых три года в глаза его не видала – если не считать случая на арене для турниров прошлым летом, перед тем как он уехал на войну; да и там я его видела мельком и не успела даже словом с ним перемолвиться.
Фридесвида Стерли смотрит на меня, подняв брови, и спрашивает одними губами: «Почему не шьешь?»
Я поднимаю подложку от позолоченных кружочков и встряхиваю, показывая, что позолота закончилась. Фридесвида пожимает плечами. Вдруг королева резко выпрямляется в кресле, словно разбуженная ночным кошмаром.
– Уберите это! – кричит она, глядя прямо на меня.
У меня сердце в пятки уходит. Что я еще натворила? Судорожно припоминаю, не говорила ли в последнее время чего-нибудь опасного. Тот недавний анекдот про папу римского, от которого даже Фридесвида Стерли смеялась до слез – быть может, кто-то рассказал о нем королеве?
– Не хочу, чтобы он так на меня смотрел! – продолжает королева, указывая на большой портрет ее мужа в доспехах и в полном вооружении, висящий на стене напротив нее, у меня за спиной.
Я выдыхаю с облегчением.
– Уберите это! Уберите! – кричит из клетки попугай.
– Ваше величество, – мягко говорит Фридесвида, – не мучьте себя…
