Снова поворачиваюсь к Джуно. Подруга бледна, как смерть, и дрожит крупной дрожью. Спит – и, должно быть, снится ей что-то приятное; она невнятно что-то бормочет, и на бледных губах проступает улыбка. Что ж, пусть будет счастлива хотя бы во сне. Интересно, а я ей снюсь? Кладу ей руку на лоб. Кожа холодная и влажная: не могу отделаться от мысли, что так должен ощущаться покойник. Но я отбрасываю эту мысль, укрываю ее одеялом до подбородка, подтыкаю его со всех сторон. Какая же она сейчас хрупкая! Словно осенний листок. От мысли, что Джуно может не выжить, внутри у меня все скручивает ужасом. Наваливается и давит глубокая, безнадежная скорбь, словно тьма, в которой мне предстоит одиноко брести целую вечность. Обыскиваю закоулки души в поисках своего обычного оптимизма – но его и след простыл.
Осторожно, чтобы не разбудить Джуно, я ложусь рядом, прислушиваюсь к ее дыханию, стараюсь сама дышать в том же ритме, чтобы хоть так стать к ней ближе. Нашу постель обступают воспоминания.
В день, когда Джуно прибыла ко двору, Сьюзен Кларенсьё, близорукая, как и королева, приняла ее за меня и отругала за мой проступок. Я смотрела издалека, как Сьюзен грозит ей пальцем и кричит: «Кэтрин Грей, один из твоих псов нагадил в покоях у королевы! Смотри за своими адскими тварями, или я прикажу выставить их за ворота!»
Джуно, вместо того чтобы указать Сьюзен на ее ошибку, многословно извинялась, клялась, что это не повторится, что никогда больше она не подпустит ни одну из собак к королевским покоям – и так, пока Сьюзен не угомонилась.
Немного после Джуно разыскала меня.
– Вы ведь Кэтрин Грей, верно? – спросила она, с обезоруживающей смелостью встретив мой взгляд.
– Верно. А вы? – отвечала я, ожидая неприятностей.
– Я леди Джейн Сеймур, и вы теперь у меня в долгу, – широко улыбнулась она. – Мне кажется, Кэтрин Грей, мы с вами сможем подружиться. У нас много общего. – Немного помолчав, она подошла ко мне вплотную и добавила шепотом: – Мы обе близкие родственницы королевы, и у нас обеих отцы казнены за измену. – Я смотрела ей в лицо и не могла насмотреться, завороженная и тонкостью ее черт, и сиянием глаз. – А еще ваша мать, как и моя, герцогиня во втором браке с простолюдином.
– Да, моя мать вышла за конюшего, – ответила я с улыбкой, сама себе удивившись. Вообще-то терпеть не могу, когда мне об этом напоминают.
– Мой отчим раньше служил у нас дворецким! – сообщила Джуно и покатилась со смеху, словно не видела в такой превратности судьбы ничего, кроме повода повеселиться.
Я смотрела на нее с каким-то внутренним томлением, и волнующим, и пугающим: что-то похожее испытываешь, когда юноша, который тебе нравится, приглашает тебя на танец.
– В самом деле, – продолжала она, – наши жизни так схожи, что будет почти невозможно для нас не стать либо злейшими врагами, либо лучшими подругами. А, кроме того, – добавила Джейн, приблизив губы к самому моему уху, – то, что мы с вами очень похожи, открывает много возможностей для проказ!
Я была совершенно очарована. Наконец-то у меня появилась родная душа – кто-то, не меньше меня обожающий шалости и проказы!
Я протянула ей руку; но вместо того, чтобы пожать ее, как полагается, она взяла меня за запястье и приложила свою ладонь к моей.
– Смотри, совсем одинаковые!
– Одинаковые! – повторила я, словно вдруг лишилась всех собственных слов.
– Друзья зовут меня Джуно.
– А враги?
– Не знаю, да и не все ли равно? – был ее ответ.
Вот так началась наша дружба.
Теперь ее рука бессильно лежит на скомканной льняной простыне; и внутри у меня все холодеет при мысли, что мой идеальный двойник, мое «второе я» может не пережить эту ночь.
Сверху доносится хлопанье крыльев. Я поднимаю глаза и ловлю взглядом четкую черную букву W высоко в синеве небес – предвестие весны.
Большую часть этих четырех дней мне приходится смотреть в спину молодому носильщику. Она у него прямая, сильная, мускулистая. Мысленно сравниваю ее с собственной спиной и спрашиваю себя, что чувствуют такие, как он, когда видят меня? Должно быть, жалость – или отвращение. Всегда либо то, либо другое. Этот со мной очень добр: ловко подсадил меня, помогая усесться в паланкин, разложил на сиденье подушки, чтобы мне было удобно, и при этом ни разу не посмотрел в глаза – должно быть, его смущает, что я не похожа на других. Но после всего этого, уже взявшись за ручки паланкина, обернулся и улыбнулся, широко и радостно. Быть может, его порадовало, что из Бомэнора в Хэмптон-Корт придется тащить такой легкий груз. Ведь и сейчас, хоть и миновал мой тринадцатый день рождения, ростом я не выше, чем три года назад.
