Я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на нарисованного короля. Он смотрит прямо на меня. А в следующий миг, прежде чем успеваю понять, что происходит, королева вскакивает с кресла, выхватывает у меня ножницы для рукоделия, подбегает к портрету и принимается его кромсать, отхватывая куски холста. Все мы смотрим на это в ужасе – только Фридесвида не теряется: схватив королеву за запястье, отбирает ножницы и отдает мне. Королева обмякает у нее в руках и горько рыдает, с воем, всхлипами и соплями; Сьюзен Кларенсьё и Джейн Дормер хлопочут над ней. Пока они суетятся, Левина подзывает пажа и вполголоса приказывает убрать картину. Королеву ведут в спальню, а я бросаю взгляд на Джуно – и вижу, что она бледна, как полотно, и опирается о стену.
– Джуно! – зову я. – Что такое?
Взгляд у подруги остекленел, на лице выступили капельки пота. Касаюсь ее лба – он горит.
– Мне нужно прилечь, – бормочет она.
Я ослабляю на ней шнуровку и, положив руку Джуно себе на плечи, веду – почти несу – ее к скамье у окна. Левина кладет ей под голову подушку, подзывает от дверей лакея, велит ему ехать к матери Джуно в Хэнворт и сообщить, что ее дочь больна. Мой взгляд падает на неоконченный рисунок Левины. Оказывается, рисовала она не королеву, а Джуно и меня. Поймала нас в момент, когда мы переглядываемся и стараемся подавить смех: две подружки, голова к голове, беззаботные, сияющие радостью жизни. Однако, приглядевшись, я замечаю, что блеск в глазах у Джуно намекает на лихорадку. А у меня правая рука расслаблена, зато левая, наполовину скрытая в складках юбки, сжата в кулак, словно цветочный бутон, который погибнет, если разжать его силой. Не знаю, почему, но от этого рисунка становится не по себе – словно на сердце ложится тень темнее ночи.
– Инфлюэнца, без всякого сомнения! – объявляет врач.
При этом даже не смотрит на Джуно. Да и к чему? Все мы и так знаем, что с ней. С тем же успехом он мог бы поставить диагноз, не выходя из дома. Впрочем, кое-какая польза от него есть: он готовит микстуру и объясняет, как давать ее больной.
Я слушаю, почти не улавливая смысла слов – сильно поражена мыслью, что могу утратить свой единственный лучик света. Если Джуно не выживет, я словно потеряю часть себя. Порой мне кажется: ее я обожаю сильнее, чем можно любить мужчину. Спим мы с ней в одной постели, всегда обнявшись так тесно, что трудно понять, где кончаюсь я и начинается она. Чувствую у себя на щеке дыхание подруги, ощущаю жар ее тела – и всю меня, до глубины существа, пронзает какое-то неизъяснимое желание. Но здесь, в Хэнворте, спать в обнимку нам не придется: Джуно мечется в лихорадке и борется за жизнь.
Я киваю, и удовлетворенный врач вручает мне пузырек с зеленой жидкостью. От инфлюэнцы умерли уже больше тысячи людей: говорят, эта новая болезнь страшнее потливой лихорадки, и от нее нет лекарства. Лицо у Джуно посерело, глаза под полуприкрытыми веками померкли, словно она уже умерла. Я бы заплакала, но тут замечаю в дверях спальни мать подруги: она стоит, зажав рот обеими руками, с ужасом в глазах, неподвижно, словно обратилась в камень. Хорошо бы хоть кому-то из нас сохранить присутствие духа: обычно первой ломаюсь я – только на этот раз, похоже, герцогиня не оставляет мне выбора.
Доктор уходит, прошептав на прощанье:
– Сегодня ночью ждите кризиса. Если доживет до утра, дальше все будет хорошо.
Я стараюсь не думать о плохом. Чтобы чем-то себя занять, начинаю поправлять Джуно постель. Прошу горничную разжечь камин, усыпать пол свежими травами и сходить на кухню, велеть, чтобы сварили крепкий бульон. Джуно уснула; она беспокойно ворочается во сне, дышит тяжело и неровно. Я беру чистую тряпицу и утираю ей пот со лба. Занимаюсь чем угодно, лишь бы не гадать, что принесет эта ночь.
Повернувшись к герцогине, которая так и стоит в дверях, говорю уверенно, как сиделка:
– Миледи, вам нужно поспать. Сегодня ночью я подежурю у Джуно.
Кротко, словно ягненок, она позволяет горничной взять себя за руку и повести прочь. Удивительно: судя по всему, что я слышала об этой даме, она та еще ведьма! Но сейчас, должно быть, слишком убита горем, чтобы показывать характер.
Уже уходя, она вдруг оборачивается ко мне с опрокинутым лицом и спрашивает:
– Почему? Почему такое случается с хорошими людьми?
Я только пожимаю плечами. Не знаю, что ответить. «Пути Господни неисповедимы; вспомните Иова» – сказала бы сестрица Джейн. «Со всеми случается и хорошее, и плохое, это ничего не значит – такова жизнь» – сказала бы сестренка Мэри. А что думаю я сама? Не знаю, почему с хорошими людьми случаются несчастья. Никогда не задумывалась.
