В тени королевы полностью

В гардеробной у maman в Бомэноре на стене есть отметки: там она измеряет рост Пегги и мне. «На память», – говорит она. Пегги тоже уехала – в Хэтфилд, на службу к Елизавете. В ней теперь пять футов – она на добрый десяток дюймов выше меня, и перед отъездом ей потребовались новые платья: нельзя же щеголять в свите Елизаветы в обтрепанной юбке, в которой она бегала по лесу! Пегги уже прислала мне оттуда письмо: в основном жалуется на жизнь. «Вся эта придворная роскошь и веселье, – пишет она, – не отвечают моему тихому характеру, и другие служанки Елизаветы недобры ко мне». Что же до самой Елизаветы, то «по большей части она вовсе меня не замечает». О Елизавете Пегги пишет с почтением и робостью, сравнивает ее с «силой природы»: при этих словах мне представляется, как сестра королевы стоит на вершине огромной горы и повелевает ветрами.

Дорога тянется и тянется. Путешествие кажется бесконечным; ноет все тело. Если бы я вздумала смотреть по сторонам, то начала бы страдать и от тошноты. Но я смотрю только вперед, на спину носильщика или на ореховый круп лошади Левины, что едет трусцой перед нами, позади пары конюхов, взятых в дорогу на всякий случай, для охраны. А еще дальше впереди виднеются алые башенки и трубы Хэмптон-Корта. У меня начинает сосать под ложечкой, когда я думаю, что снова окажусь рядом с королевой. Сумею ли под ее пристальным взглядом убедительно притвориться благочестивой католичкой – особенно если вспомнить, что произошло со мной при дворе в прошлый раз? Тот случай не имел никаких последствий, но страх в душе остался. Теперь, в первый раз за три года, меня снова призывают ко двору. Все эти годы maman успешно держала меня подальше от королевы, и я радовалась, думая, что обо мне все забыли. Однако в отсутствии Кэтрин, которая сейчас ухаживает за больной Джуно Сеймур, королева неожиданно заявила, что хочет меня видеть. Левина приехала в Бомэнор, чтобы оставить здесь несколько портретов, а взамен забрать меня. Maman прощалась с нами с приклеенной улыбкой, которая никого не обманула.

– Почти приехали, Мэри, – говорит Левина, обернувшись в седле и указывая на дворец.

Ее конь фыркает и мотает головой, тряся удилами. На плече у Левины плотно застегнутая кожаная сумка, которую она то и дело трогает; интересно, что такое важное у нее там хранится?

Стражники машут нам, и мы въезжаем через ворота в Бейс-Корт, место, которое я помню полным жизни. Теперь здесь пусто – лишь топот копыт наших лошадей эхом отдается от стен. Левина спешивается и передает лошадь конюху. Появляется носильщик, хочет взять у нее сумку, но она отказывается – и при этом, пожалуй, слишком крепко прижимает сумку к себе.

Меня высаживают из паланкина, взяв под мышки и поставив на землю. Я благодарю носильщика и конюхов, даю каждому пенни и иду следом за Левиной в мрачное здание, вверх по ступеням в просторный холл. Здесь тоже никого: только двое поварят разжигают очаг, и еще несколько человек кухонной прислуги убирают остатки трапезы.

– Куда все подевались? – спрашиваю я. – Тут как в покойницкой.

– Многие заболели инфлюэнцей, а другие, как твоя сестра, за ними ухаживают, – отвечает Левина. – Большинство из них… – Левина понижает голос: мимо рысцой пробегает паж, и она продолжает, лишь когда он скрывается за дверью: – Большинство рады любому предлогу, чтобы отсюда скрыться.

Меня снова охватывает страх; должно быть, он отражается на лице, потому что Левина говорит бодро:

– Пока ты здесь, продолжим работу над твоим портретом – это тебя отвлечет и порадует.

Мы поднимаемся на галерею и идем к покоям королевы.

– Должна предупредить, – шепчет Левина, – не удивляйся тому, как изменилась королева. Она нездорова. – Я киваю в ответ. – Она верит, что снова беременна, хотя и ошибается. Если заговорит об этом – соглашайся. Лучше на все кивай и улыбайся.

Мы подходим к покоям королевы; навстречу нам выходит группа членов совета, и среди них дядя Арундел, который спрашивает, как поживают maman и ее муж. Фамилию Стокс он произносит с нескрываемым отвращением. Но maman за его одобрение и гроша не даст: я не раз от нее слышала, что Арундел «невыносимо заносчив и не особенно умен». Мужчины проходят мимо, и лакей, которого я прежде не видела, громко объявляет о нашем прибытии.

В самом деле, королева изменилась – и не к лучшему. Исхудала сильнее прежнего, глаза у нее набрякшие, кожа истончена, как бумага, и покрыта морщинами. Рядом с ней Сьюзен Кларенсьё и Фридесвида Стерли, еще одна или две дамы в нише у окна – и больше никого. Нет даже Джейн Дормер. Когда мы входим, Сьюзен поднимает усталый взгляд от шитья и рассеянно кивает.