В тени королевы полностью

Я с подобающим смирением благодарю королеву, и она отпускает меня движением руки. Я пячусь, не поднимая глаз; но, несмотря на смиренный вид, внутри у меня все клокочет от радости. Словно последние месяцы на руках у меня были самые дрянные карты, двойки да тройки, и наконец удалось вытянуть туза! Кэт Астли что-то бурчит себе под нос – а мне плевать на Кэт Астли, фаворитка она или нет, не важно: я и не с такими справлялась! Люди вокруг перешептываются и косятся на меня: всем любопытно.

Кто-то вкладывает мне в руку фарфоровую тарелочку.

– Переверните, – говорит Маргарет Одли, новая герцогиня Норфолкская, вдруг оказавшаяся рядом. – Взгляните, что там написано! – И показывает мне обратную сторону своей тарелочки с надписью по-латыни.

– Moribus et forma conciliandus amor, – запинаясь, читаю я – и не в первый раз жалею, что во время оно не уделяла больше внимания латыни, вместо того чтобы глазеть в окно на отцовских пажей, упражняющихся в стрельбе из лука.

По счастью, Маргарет Одли сама переводит надпись:

– «Хорошие манеры и красота снискивают любовь».

– Видимо, королева о вас высокого мнения! – замечаю я, краем глаза следя за тем, как Хертфорд разговаривает с Фрэнсис Мотэс.

– Да, похоже на то. Хотя… – Тут она прикрывает рот веером, чтобы никто не прочел ее слов по губам, и говорит очень тихо: – Мой муж не в ладах с ее созданием. – Я догадываюсь, под «созданием» королевы она разумеет Дадли. – Норфолк, – продолжает она, – полагает, что этот выскочка удерживает королеву от достойного замужества. Мой муж предпочитает, чтобы она вышла за Габсбурга. А вы что думаете?

– Я с ним согласна, – отвечаю я. По совести сказать, понятия не имею, за кого лучше выйти королеве, но все вокруг только и говорят о замужестве Елизаветы; и это напоминает мне о собственной «блестящей партии» и о предостережениях Мэри.

– Покажите вашу, – просит она.

В первую секунду я не понимаю, о чем она, однако затем переворачиваю вверх дном свою тарелочку, и мы вместе читаем надпись: «Amicos tuos prope et inimicos tuos proprius tene». Стоит ли добавлять, что я не понимаю ни слова?

– Это ведь не латинская поговорка! – замечает она. – Сегодня у нас ужин в древнеримском стиле. Здесь цитата Макиавелли, верно? Или, может быть, первым это сказал кто-то из римлян? Так или иначе написанное точно к вам не относится. Похоже, вам попала чужая тарелка. – И, взглянув мне через плечо, добавляет: – Норфолк меня зовет. Прошу извинить, леди Кэтрин; мой муж не любит, когда его заставляют ждать.

И исчезает, оставив меня в недоумении.

Я пробираюсь к Джуно и показываю надпись ей.

– Что это значит? – Она морщит лоб, разбирая надпись, и удивленно качает головой. – Что там?

– «Друзей держи близко… – начинает она.

– …а врагов еще ближе», – заканчиваю я шепотом. – Джуно, не смотри так озабоченно! – С этими словами я обнимаю ее за плечи. – Всем известно, что между мной и Елизаветой нет особой любви. Но она сейчас намекнула, что готова допустить меня во внутренние покои! Хотя, очень может быть, и просто со мной играет.

– Вот, значит, для чего Елизавета тебя вызвала! Китти, это же отличная новость! – Подруга улыбается мне, но улыбка тут же гаснет. – Однако «враг»… Сильное слово.

– Джуно, это просто игра. Предупреждает меня, чтобы я вела себя прилично, вот и все.

Про себя думаю: быть может, до королевы дошли слухи о моей «блестящей партии», и она играет со мной, как кошка с мышкой, прежде чем нанести удар? Я отгоняю эту мысль.

Тем временем вокруг поднимается какой-то шепот: люди прикладывают ладони к ушам, удивленно поднимают брови.

– Что они говорят? – спрашиваю я у стоящей справа Леттис Ноллис, которая только что выслушала новость от Фрэнсис Мотэс.

– У Дадли на тарелке написано: «Audax et omnia femina…».

– Ради бога, Леттис, по-английски! – прошу я.

– «В любви и в ненависти женщина способна на все». Представляешь? – хихикает Леттис. – А еще говорят, – добавляет она заговорщическим тоном, – у жены Дадли опухоль в груди, и они ждут не дождутся, чтобы…

– Об этом я слышала, – поспешно прерываю я.

Не могу думать о Эми Дадли и ее болезни, и о том, что Дадли с Елизаветой только и ждут смерти бедняжки, чтобы пожениться! Меня порой называют жестокой – Гарри Герберт так говорит, да и не он один; но на подобную жестокость я неспособна.