Вэйл недолго помолчал, внимательно изучая её, потом буркнул что-то неразборчивое и куда-то исчез. Всё с ним понятно! Оказывается, дети даже рабов отпугивают. Кэтт сокрушённо покачала головой: нет, всё-таки хорошо, что пришла! Разочарование — лучшее средство от пустых иллюзий. Наверное, лучше уйти прямо сейчас, ещё не хватало стоять здесь, как дурочка, в ожидании какого-то там невольника!
Развернувшись, она быстро зашагала прочь, ни капли не жалея о потраченном времени и деньгах на няню. В конце концов, ей удалось избавиться от лживых надежд, изначально бессмысленных и даже опасных. Как же нужно низко пасть, чтобы увидеть в осквернённом мужчину! Неужели она докатилась до такого? Но, не успев повернуть за угол, она вдруг услышала позади чьи-то шаги и резко обернулась, при этом едва не врезавшись в чёрную фигуру. Вскрикнув от неожиданности, Кэтт сердито уставилась на Вэйла:
— Напугал же!
— Почему вы ушли? — ординарий поправил капюшон, чуть сползший при беге. — Я чем-то вас обидел?
— Немедленно возвращайся! Ещё не хватало, чтобы тебя казнили.
— Я не могу отпустить вас одну в такое время, особенно после случившегося.
— Ну как-то же я хожу с работы… Послушай, Вэйл, возвращайся, правда. Зря я пришла, сама не понимаю, что на меня нашло.
— Может и зря, вам виднее, — ординарий осторожно коснулся её плеча. — Позвольте мне хотя бы проводить вас.
— А если твой хозяин узнает, что ты сбежал? — она бросила встревоженный взгляд на особняк.
— Не беспокойтесь, госпожа, меня прикроют, — Вэйл мягко взял её под локоть. — Расскажите о себе.
Они неторопливо шли безлюдными улочками, выбирая самые тёмные. После Скорбной Ночи осквернённым было опасно находиться в городе, теперь даже сервусов редко встретишь без хозяев, а чёрная форма Легиона превратилась чуть ли не в сирену, объявляющую начало боя на Арене.
Почти всю дорогу Кэтт рассказывала о сыновьях, о работе, о своей жизни, стараясь не упоминать Нила. Совесть не прекращая ворочалась где-то в глубине души, но окончательно портить такой прекрасный вечер не хотелось. Вэйл с интересом слушал её, поддерживая беседу вопросами о быте свободных, о её детстве и прочих мелочах, о которых обычный человек и не подумал бы спросить. В такие минуты Кэтт особенно остро ощущала разницу между осквернёнными и людьми, и это казалось ей удивительным, а ещё по-детски забавным его восприятие обыденных вещей.
Ей было легко с ним, спокойно. В какой-то момент она не выдержала и попросила прекратить называть её госпожой. Ей хотелось, чтобы между ними возникла дружба, а это слово будто удерживало невидимую преграду, то и дело напоминая, что рядом не приятный собеседник, а невольник, чьей жизнью распоряжается какой-то богач. Так же, как теперь распоряжались жизнью Роуз…
— Скажи, Вэйл, каково это, жить в Легионе? — наконец решилась спросить она.
— Каково? — ординарий задумчиво склонил голову. — Не знаю, мне ведь и сравнивать толком-то не с чем.
— Я слышала, над вами жестоко издеваются, — последние слова Кэтт произнесла совсем тихо. Её невыносимо терзала мысль, что она собственными руками обрекла Роуз на такую жизнь.
— Разное бывает. Но зачем вам это, Кэтт? Не забивайте себе голову ненужными тревогами.
— У меня была дочь, но её забрал Легион, — это был невольный порыв. За столько времени у неё появилась возможность выговориться, а осквернённый вызывал доверие. Но поймёт ли он, если во всём признаться? Наверное, лучше опустить некоторые подробности, Вэйл наверняка возненавидит её после такого.
Ординарий печально вздохнул:
— Теперь понимаю. И давно её забрали?
— Восемь месяцев назад. Мой муж пытался спасти её, но… — она запнулась, не решаясь солгать. — Но ищейка нашёл нас раньше, чем Перо.
— Вы пытались связаться с Пером? — его глаза удивлённо заблестели. — Но как?!
— Не знаю. Муж каким-то образом вышел на агента. Я тогда была не в себе, мало что соображала. Только родила, а тут такое горе…
Слёзы сами собой покатились из глаз. Ей было горько за свою ошибку, за своё предательство, но ещё горше стало осознание, что где-то там, в чужих руках, растёт её маленькая дочь, при этом всеми ненавидимая, презираемая, обречённая на чудовищную участь жить в неволе.
Она принялась украдкой вытирать слёзы, надеясь, что Вэйл не заметит, но он всё же заметил. Остановившись, ординарий вдруг обнял её, прижал к своей груди так крепко, но так нежно, и Кэтт, окончательно почувствовав, что наконец-то не одинока, громко разрыдалась. При этом ненавидя себя, но жалея, ненавидя Нила за его самоотверженность и желание бороться, ненавидя законы и предков, обрёкших тысячи семей на невыносимые страдания, а ещё понимая, что сейчас стоит в объятиях того, кого ещё совсем недавно брезгливо обошла бы стороной, даже не взглянув в его сторону. И кто она после этого? Гнусная лицемерка, возомнившая, что вправе смотреть на осквернённых свысока только потому, что кто-то за неё решил, что так правильно, только потому, что другие поступают точно также.
