Во время моей короткой остановки в Берлине в ныне разрушенном отеле «Алдон» я заказал железнодорожные билеты до Москвы через советское агентство путешествий «Интурист». Мой чемодан ждал меня на германской таможне. Я посчитал необходимым забронировать одноместное купе от станции Негорелое, бывшего советского пограничного пункта на другой стороне польской границы, прямо до Москвы. Ночью в поезде я чуть было не был задержан германской железнодорожной полицией, которая потребовала у меня сертификат рейха, разрешающий мне «экспорт» иностранной валюты, имевшейся у меня. По непонятной причине на пути из Страсбурга в Берлин немецкие пограничники забыли совершить необходимые валютные формальности при моем пересечении немецкой границы в Карлсруэ. Но все вскоре выяснилось, и мне вернули документы, сопроводив это военным приветствием.
До советской границы на территории Польши было еще два паспортных контроля при въезде и выезде из страны и одна остановка в Варшаве. На моем портативном «ундервуде» я написал последнее письмо своему викарию в Нью-Йорк за пятнадцать минут до пересечения советской границы за станцией Столпце. Это было последнее письмо, присланное из свободной страны. Затем, как известно, Польша стала «свободной и независимой» в стиле сталинской семантики.
Когда длинный экспресс Берлин — Москва подошел к станции Негорелое, он затормозил, проходя под разукрашенной аркой, на которой можно было прочитать лозунг Коминтерна, заимствованный из коммунистического манифеста: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Это пропаганда приветствовала нас при въезде в Советский Союз. До полной остановки (возможно, чтобы рассеять наши сомнения относительно того, куда мы прибыли) во все вагоны еще движущегося поезда, от первого до последнего, вторглись вооруженные солдаты отряда НКВД. Они сразу же завладели всем поездом, залезая на крышу и заползая под вагоны. В своих длинных зимних шинелях и с ружьями наперевес с насаженными штыками солдаты осмотрели весь поезд от паровоза до самого последнего вагона. Это была моя первая встреча с внушающей страх организацией, с которой мне пришлось познакомиться ближе в последующие годы. Из купе я мог видеть этих солдат с суровыми лицами в краснозвездных шлемах со свисающими наушниками, лазающих по вагонам и осматривающих каждый квадратный сантиметр. Вскоре в поезде появились офицеры НКВД, они были одеты более аккуратно, чем рядовые. На их фуражках была пятиконечная звезда, как на всех воинских головных уборах в Советском Союзе. Они отличались зеленым сукном своих фуражек, это указывало на то, что они принадлежали к пограничным войскам Народного комиссариата внутренних дел.
Нас всех вежливо пригласили выйти из вагона для проверки паспортов и пройти в большую приемную. Не считая персонала посольства, в небольшой группе прибывших были я, единственный иностранец, и русская семья с ребенком, ждущие досмотра. Эти русские не выказывали ни малейших признаков ликования по поводу возвращения в пролетарский рай: помимо ручного багажа они несли сумки со свежими фруктами. Впоследствии я понял, почему репатрианты привозили с собой еду.
Служащий НКВД попросил меня подождать, пока американские сотрудники без каких-либо формальностей пройдут через демаркационную линию. А так как я был лишь приложением к моим соотечественникам, то не увидел ничего необычного в этой процедуре. Я был здесь только благодаря религиозному соглашению, подписанному между президентом Рузвельтом и наркомом иностранных дел Литвиновым. После нескольких минут ожидания подошедший ко мне офицер спросил, как моя фамилия. Я наблюдал, как он докладывал офицеру, по виду начальнику; последний кивал головой, просматривая список фамилий, и распорядился, чтобы мне было позволено незамедлительно проследовать за американцами. По-видимому, через Иностранный отдел была послана особая инструкция, скорее всего в результате переговоров в Вашингтоне между послом Буллитом и послом Трояновским[109].
Таможенники тоже оказались в высшей степени обходительными, позволив мне пронести без досмотра мой ручной багаж и портативную пишущую машинку. Американская группа с интересом наблюдала за происходящим по другую сторону барьера. В присутствии американцев советские сотрудники старались проявить вежливость даже к тому, кого они скоро назовут «проповедником мракобесия» — одним из их обычных определений духовенства.
Меня даже не спросили, сколько я везу валюты. И хотя у меня было лишь несколько сотен долларов и несколько французских франков, я настоял, чтобы мне выдали официальную квитанцию, на всякий случай, чтобы показать, что я ввез в страну эту сумму законно. Документ мне выдали неохотно, позднее он оказался необходимым для вклада денег в Государственный банк. В те годы вклады в иностранной валюте поощрялись, но лишь для нерусских, за них платили 6 % дивидендов в той же валюте. Однако требовалось подтвердить источник происхождения денег, в противном случае возникали неприятности с Наркоматом финансов.
