Персонал американского посольства, в придачу со мной, прибыл в Москву на Белорусский вокзал в 9 часов утра 1 марта 1934 года. Как только поезд остановился, он сразу был запружен целой армией носильщиков мужского и женского пола, среди которых преобладали высокие крепкие мужчины. Стоит посмотреть, как русские силачи переносили сундуки, чемоданы, чемоданчики и другие дорожные вещи, используя всего две руки и замысловатую систему кожаных ремней и перевязей, перекрещивающихся на плечах. На них было подвешено неимоверное количество багажных вещей, помимо того что они несли в руках. Наверное, теперь русские носильщики уже используют тележки и другие средства на колесах для облегчения своего труда. В качестве отступления стоит добавить, что отсутствие «безработицы», хвастливо используемое в советской пропаганде, частично может быть объяснено практикой широкого использования ручного труда. Особенно это было заметно на строительных работах, где строительные материалы переносились на носилках двумя мужчинами или женщинами с каждой стороны, вместо того чтобы использовать тачку[110].
Гиды «Интуриста» повели нас в здание вокзала, построенного еще при Александре III. Все пять действующих железнодорожных вокзалов Москвы построены в царское время. И здесь нас, прибывших, поразило зрелище, противоречащее нашим западным меркам. Толпа типичных русских с удивлением глазела на нас, иностранцев. Стояла зима, и люди были одеты кто во что горазд, лишь бы согреться. Однако меня поразила манера милиции и железнодорожной охраны, сдерживающей эту пеструю толпу строгими командами и свистками. Это был мой первый опыт наблюдения методов сдерживания стихийно возникшей толпы. Прибытие нашей группы как-то привлекло внимание нескольких людей, стоящих за сложной системой загородок. К ним присоединились другие любопытные, образовав толпу. Стоявшие совсем близко от нас тайком от охраны дотрагивались до нас, пробегали руками по рукавам пальто с выражением умильной нежности и детским восхищением на лицах. Многие из этих несчастных с восхищением разглядывали нашу обувь. Конечно, они собрались здесь не для того, чтобы приветствовать нас. Сотрудники НКВД делали все, чтобы держать их подальше. Судя по. бородатым лицам мужчин, это были крестьяне; и мужчины, и женщины были одеты в валенки, доходившие до колен. Их багаж состоял из забитых до отказа заплечных сумок, сшитых из мешковины. Головы женщин были покрыты теплыми платками.
При виде этого зрелища мое сердце сильно забилось. Иностранцы, ставшие свидетелями этой неожиданной коллективной бедности, в оцепенении молчали. Ежедневное лицезрение этих обычных сцен за годы пребывания в России могло бы стереть те первые впечатления. Но как бы ни привыкал человеческий глаз ко многому, я так никогда и не привык к виду этой всеобщей нужды.
Затем нашу группу вывели из здания вокзала. Кавалькада открытых «линкольнов» уже поджидала нас с несколькими переводчиками «Интуриста». И тут выяснилось, что мне не хватило места. Я вернулся на вокзал, другого автомобиля не было. Но так как моя фамилия была в списке прибывших, я был уверен, что за мной обязательно приедут.
В то особенное утро епископ Пий Неве, к которому я приехал, служил специальную Мессу в церкви Святого Людовика Французского по случаю гибели бельгийского короля Альберта во время горного восхождения, и весь дипломатический корпус присутствовал на поминальной службе в честь погибшего монарха.
В ожидании я осматривался по сторонам. Как я и думал, все разительно отличалось от других стран, в которых я бывал ранее: лица людей, их одежда и прежде всего язык. Поначалу русский язык показался мне резким для моего уха, его звуки не имели ничего общего с саксонскими или латинскими корнями.
Теперь я мог без пропагандистских фотографий непосредственно наблюдать людей, уже семнадцать лет живущих при советском режиме. В своей грубой зимней одежде они казались ужасно непропорциональными, и мужчины, и женщины. Большинство носили неуклюжие ватники, валенки и громоздкие шапки. Зима длится в России целых восемь месяцев, хотя термометр не всегда опускается ниже нуля. В этой меняющейся толпе были и немногочисленные хорошо одетые люди. Скоро я узнал, что комиссары (это уровень министров), верхушка партии, некоторые художники и другие привилегированные персоны отличаются от так называемого «правящего класса» своей одеждой. Новая советская элита одета с такой же, а может быть, даже с большей элегантностью, чем многие европейцы.
