Послышался третий гудок, и трап подняли. Из трубы повалил чёрный дым, и «Рюрик», лавируя между другими пароходами, стал выбираться из бухты. С пристани ещё долетали прощальные крики провожающих, махавших шляпами и платками. Наконец публика поредела, а потом и вовсе исчезла. Пароход вышел за мол и начал набирать ход.
С палубы удаляющегося от берега судна Одесса не представляла особенной красоты, и Ардашев, вручив матросу чемодан, спустился в каюту первого класса.
Клим разобрал чемодан. Пальто, два костюма, сорочки и галстуки он повесил в шкаф, а туалетные принадлежности разместил в ванной комнате. Едва Ардашев успел привести себя в порядок после дальней дороги, как раздался звонок, приглашавший пассажиров первого класса в ресторан. Ужин для второго класса, как выяснилось, накрывали на час позже, в шесть пополудни.
Раскланявшись с присутствующими, молодой вояжёр занял место за круглым столом, предназначенным для всех гостей.
Обеденная зала была небольшой. У стены стояло пианино, а при входе – высокое зеркало. Слева – диван и два кресла. В центре – большой круглый стол с венскими стульями. Вверху – люстра с масляными лампами. Пол украшали два восточных ковра. Выяснилось, что «первоклассников» оказалось всего восемь человек из двенадцати. Четыре каюты пустовали. Второй класс состоял всего лишь из одной большой купеческой семьи и двух пассажиров-мещан, деливших одну каюту. Капитан – широкоплечий старик лет шестидесяти с уже седой бородой и усами – сел подле Ардашева. Каково же было удивление Клима, когда прямо напротив него расположился тот самый археологический рисовальщик из Эрмитажа. Увидев молодого дипломата, он улыбнулся и кивнул сдержанно. Рядом с ним находился незнакомец с профессорской внешностью. В левом глазу у него сидел монокль. Правильная борода в стиле Генриха IV и усы делали его старше своих лет, хотя на самом деле ему было не больше сорока пяти. Далее приборами орудовала ещё одна парочка господ, тихо обсуждавших блюда. Один из них – с усами, бакенбардами и острой бородкой – уже перешагнул сорокалетний рубеж, а другой – с нафиксатуаренными, закрученными вверх усами и без бороды, внешности актёра на роль первого любовника, – то и дело поглядывал на красотку лет двадцати пяти, сидящую через одно место от Ардашева. Стройная брюнетка с чёрными как уголь глазами и полными, точно завязанными бантиком губами и милой ямочкой на подбородке составляла компанию семидесятилетней старухе, пахнущей пачулями и высохшей, как египетская мумия, но не утратившей, судя по бегающим глазам-пуговицам, ни живости ума, ни энергии. Её правильный нос вытянулся и с годами принял крючкообразную форму. Словом, она могла бы играть на сцене Бабу-ягу без грима. Это ветхозаветное создание в чепчике «осчастливило» Ардашева не только оценивающим взглядом, но и соседством. Клим ей понравился. Об этом говорила лёгкая улыбка, проскользнувшая по её лицу, когда она на него посмотрела. Последним за стол сел молодой, но высокомерный армянин, уже обладавший всеми атрибутами важности: выдающийся вперёд живот, спрятанный в костюм-тройку, был украшен карманными часами на золотой цепочке крупного плетения, а второй подбородок упирался в новомодный стоячий воротник французской сорочки Cifonelli, резавший ему шею.
«Вот так компашка! – подумал Ардашев, кладя в рот кусочек холодной осетрины с хреном. – Археологического рисовальщика звали Фауст… Да!.. Фауст Иосифович Сарновский. А с ним, очевидно, учёный Батищев… Как же его он величал?.. По-моему, Максимилиан Андреевич или Антонович?.. Если даже я ошибся – ничего страшного. Он мне пока ещё не представлялся…Так, а эти двое кто такие? Судя по тому, что они уже пьют по второй рюмке водки, – господа не промах… Армянин чем-то напоминает Бабука[36], но глаза у него недобрые, холодные… Старушка, сидящая от меня справа, всё время что-то шипит, выговаривая своей молодой спутнице, а та – мечта! Хороша до безумия. Таким поэты стихи посвящают и ради подобных стреляются на дуэли. Странно, почему она не замужем. Судя по тому, что бабка ею понукает, наверное, это её внучка, ведь для дочери она слишком молода. По-моему, в неё уже влюбилась вся мужская часть стола, включая капитана, не говоря уже о молодом армянине… Надо же, столько общался с армянами в Нахичевани-на-Дону, а запомнил только две фразы: «барев дзез»[37] и «ай кез бан»[38]… хотя нет, знаю ещё «дук хасканумек русерен?»[39], «воч»[40], «вонц ес?»,[41] «цтэсутюн»[42] и «эш»[43]. В принципе, вполне достаточно для любого диалога, особенно если эти слова тасовать между собой, как карты в колоде», – мысленно усмехнулся Ардашев собственной шутке.
Дождавшись, когда с основными блюдами было покончено и гости уже перешли к десерту, капитан проговорил:
