В тени пирамид полностью

– Благодарю вас. Пожалуй, прогуляюсь пешком по родному городу. Бог знает, когда ещё сюда вернусь.

– Желаю вам достичь высот на поприще дипломатии!

– Спасибо! Честь имею кланяться!

– До свидания, Клим Пантелеевич!

Ардашев направился вверх к Воронцовской улице. Ветер стих, но ему на смену откуда-то издалека пришли чёрные, как вакса, тучи. Они опускались всё ниже и ниже, грозя придавить дома и деревья тяжестью набравшейся в них влаги. Горожане, поглядывая вверх, торопились быстрее закончить свои дела и добраться домой до ливня. Самые богатые разобрали экипажи ещё на биржах. Извозчики горько вздыхали, что не могут поднимать таксу выше той, что установила управа. За подобное нарушение можно было лишиться лицензии.

Клим шагал неторопливо, иногда останавливался, оглядываясь на пройденный путь, будто стараясь сохранить в сознании, как на пластинке фотографического негатива, угол Николаевского проспекта и Нестеровской улицы, Театральную и Александровскую… Крест колокольни Казанского собора, взметнувшийся почти на сорок восемь саженей[33], пропорол золотым остриём выкрашенный в дёготь небесный свод, точно копьё былинного богатыря вонзилось в неведомое чудовище, грозящее поглотить город. Простому человеку неведомо своё будущее, но у каждого есть предчувствие. Оно и подсказывало Ардашеву оставить в памяти места, воротиться в которые ему доведётся нескоро.

Из Ставрополя в Одессу Ардашев добирался через Ростов-на-Дону и Екатеринослав[34]. Дорога длиною 1558 вёрст заняла почти двое суток. Билет второго класса обошёлся молодому дипломату в двадцать рублей. Приходилось делать пересадки и дожидаться на станциях, пока придёт нужный поезд. Но теперь, в четыре часа пополудни, лёгкий норд-ост уже разбивал волны о стальной корпус застывшего у причала товаро-пассажирского парохода «Рюрик», построенного в Англии всего десять лет назад. Две мачты и длинный бушприт позволяли судну ходить под парусами в случае отказа паровой машины. Свистели лебёдки кранов, и слышался стук каблуков грузчиков, сбегавших по трапу за новой партией багажа. Матрос в форме РОПиТа размахивал руками, ругаясь с артельщиками, заносившими огромные ящики в трюм.

Клим, облачённый в чёрный котелок и пальто, стоял на пристани и беззаботно курил, поглядывая по сторонам. Левой рукой он поигрывал шарообразным набалдашником бамбуковой трости, выполненным из слоновой кости. Большой рыжий чемодан, перетянутый ремнями, точно вышколенный сенбернар, покоился у левой ноги вояжёра, вынуждая носильщиков то и дело справляться, «не надо ли барину пособить с ношей»… Молодой статный красавец с тонкой ниткой усов и бритым подбородком заставлял дамские шляпки то и дело поворачиваться в его сторону. Это относилось и к тем особам, кои шествовали под руку с верными спутниками жизни.

– А вы, как я вижу, всё никак не избавитесь от пагубной привычки травить лёгкие табачной нечистью, – послышался за спиной чей-то голос.

Ардашев повернулся и от удивления замер. Перед ним стоял Благонравов.

– Ферапонт? – тихо вымолвил он. – Вы ли это?

– Разве сильно за год изменился?

– Господи, друг мой, что же вы с собой сделали? Исхудали, морщины появились, лицо пожелтело, мешки под глазами, и взгляд потускнел. Седые волосы в бороде пробиваются. Уж не заболели, часом?

– Нет-нет, – мотнул головой иеродиакон[35] и выговорил горько, – я-то здоров, а вот общество занедужило. Как вы помните, я помогаю отцу Александру служить в храме Святых Петра и Павла, что при тюремном замке. С арестантами ежедневно беседую, к Господу стараюсь грешников приблизить, только не всегда у меня это получается. Один убийца, в исправление которого я уже поверил, задушил полотенцем стражника и сбежал, но полицейские его выследили и застрелили, когда он лакомился куриной ножкой в Обжорном ряду на Нижнем базаре… Стало быть, не вышло у меня его душу спасти. После этого я решил молиться за каждого ставропольского сидельца. Список себе составил поимённый. Всех включил. И даже женщин. От этого на сон остаётся только три часа…

Клим бросил окурок, вздохнул и сказал: