– Да, не буду скрывать, я рассказывал ему о вас и о своих подозрениях. Так что вам лучше во всём сознаться. И душа облегчение получит, когда покаетесь. У преступников всегда так бывает. Я служил в церкви при тюремном замке и многого там наслушался от разных супостатов.
– И в чём же – чёрт вас подери! – я должен сознаться?
– В том, что именно вы уговорили Несчастливцева совершить кражу рисунка Леонардо да Винчи у господина Папасова, а когда скрипача стали подозревать в преступлении, вы испугались и, чтобы замести следы, отравили его клещевиной и подбросили ему рисунок, чтобы уголовное дело о краже закрыли.
– Ого! И записку предсмертную я написал, так что ли?
– А какая разница кто? Вы её с собой принесли, потому что ни бумага, ни чернила, ни перо не совпадают с теми, которые использовались при написании предсмертного послания.
– Это вам судебный следователь сказал?
– Нет, это мы с Ардашевым выяснили. Вы даже бутылку вина с собой прихватили, чтобы споить его и отравить. Видите, ваше преступление нам уже известно, и теперь вам будет легче сознаться. А Господь… Он любые грехи прощает. Главное, усердно молиться и…
– Неувязочка у вас, отец Ферапонт, – осклабившись, перебил собеседника Бубело, – покойный Роман Харитонович рисовать не умел, и с меня тоже художник никудышный. Так кто же тогда из нас подделку намалевал так, что Папасов не сразу её определил, а?
– Вот вы и попались! – довольно воскликнул монах. – Откуда вы знаете, что не сразу? Скрипач поведал?
– Нет, в газете написали, что он увидел копию после приезда из Казани. Нетрудно догадаться, что, оказавшись дома, он не раз в тот вечер проходил мимо эскиза, но фальшивки не заметил.
– Вы опять угодили в капкан, который сами себе и поставили, показав свою осведомлённость в расположении комнат особняка Папасова! А это уже доказательство!
– Какая несуразица! Я, как и другие горожане, однажды посетил выставку в доме Николая Христофоровича в день открытых дверей. Вы бы лучше обратили внимание на моего соседа по каюте, архитектора из столицы. Тёмная личность, всё отмалчивается, но раз он зодчий, значит, тушью и рейсфедером работать умеет. И ещё одного художника видел, который вечно торчит на палубе с альбомом и карандашом. Чем не убийцы и сподручники Романа Харитоновича?
– Вы в своих грехах сначала покайтесь!
Бубело щёлкнул крышкой карманных часов и выговорил:
– А пойдите-ка вы к бесу, отец Ферапонт. И побыстрее спускайтесь в свой крысиный трюм, пока я не пожаловался матросам, что третий класс пробрался на нашу палубу и клянчит подаяние. Кстати, глядя на вас, в это нетрудно поверить…
– Путь таких, как вы, вымощен людским горем, но в конце его – пропасть ада. Господь вас покарает, – проронил Ферапонт и застучал по палубе каблуками сапог.
«Что же ты наделал, Ферапонт! Птичка божья! Выболтал возможному злодею всё на свете. Знал бы я, что так будет, ничего бы тебе не рассказывал, – досадливо поморщился Клим собственным мыслям и закурил папиросу. – А этот господин не прост. Крепкий орешек. Но что следует из подслушанного диалога? Во-первых, Бубело что-то знает о смерти скрипача или о чём-то догадывается, во-вторых, ему известно, что Несчастливцев собирался в Александрию, но зачем? Отсюда вытекает третий вопрос: с какой целью Бубело отправился в Египет?»
Клим бросил папиросу за борт и направился в каюту. В полдень пароход прошёл Митилену. За обедом ничего необычного не произошло. За столом царила вежливая и ничем не примечательная беседа людей, успевших уже надоесть друг другу. А ровно в четыре часа ударил судовой колокол. Пассажиров пригласили в кают-компанию. Среди них Ардашев узнал и Бубело. Капитан сделал объявление:
– Дамы и господа, мы подходим к Смирне. Город стоит того, чтобы его осмотреть, но придётся ещё раз пройти турецкую таможню, так что не забывайте заграничные паспорта. Стоянка три часа, – объявил капитан. – Нам нужно запастись углём. Желающие могут добраться на сушу на каиках. Перевозчики, как всегда, просят серебро, но согласятся и на медь.
Ардашеву пришлось заглянуть в каюту и одеться. Он поднялся на палубу в котелке, лёгком пальто и с тростью. Взору открылись окрестности древнего города, известного бесчисленными сортами роз и восточными красавицами. Одноэтажные дома с черепичными крышами располагались уступами, спускаясь к воде. Над ними высились верхушки минаретов и башни старой, полуразрушенной Генуэзской крепости. Кипарисовые рощи, разбросанные по возвышенности, точно зелёные мазки художника, оживляли серую гору, нависшую над бухтой.
С шумом полетел в воду якорь с торчащими в стороны лапами. Заработал барабан брашпиля[76]. Вдогонку за ним понеслась в пучину и цепь. Но вскоре её бег замедлился – якорь упал на дно, и боцман повернул ручку стопора. Цепь замерла. «Рюрик» встал на рейд всего в ста саженях от набережной.
Мгновенно пароход окружили лодки. Клим заметил, что в одну из них собирается спуститься и Ферапонт. Туда же направился и Ардашев.
