– Я с радостью уеду отсюда. Хоть в нищету, хоть куда…. Здесь меня ничего не держит. Разве что мать, – она сжала его руку крепче, удивив силой своих хрупких пальчиков. – Они тут все помешаны на своем ХАМАС. А молодежь от безысходности стала убегать в ИГИЛ. Тут их вербовщики шастают. Так мой младший брат уехал. Он хотел вернуться через три месяца, но отец уперся. Отрекся от Сафара.
– Джанах? – переспросил Ясем. – Он ведь, в сущности, добрый человек.
Хануф пожала плечами.
– Сафара убьют, если он вернется. Да мы и так не знаем, жив ли. После того как отец ему отказал, уж больше месяца о нем ничего не слышно.
– Хватит ворковать, приехали, – бросил через плечо Ахмед.
Внезапная откровенность Хануф насторожила Тарека. Но все же показалась искренней. Накипело у нее, раз сжигает все мосты. «А если я не тот человек, которому можно доверять? – Ясем помог Хануф выбраться – с пышным платьем это сделать было непросто. – Но она дала понять, что доверяет и таить от меня ничего не станет. Если это не банальная глупость, то хитрый ход. Глядишь, она и преданно шпионить будет в пользу мужа. Хапи насчет сына-предателя даже не заикался».
В светлом с высокими окнами банкетном зале стояли столы с угощениям для гостей. Многочисленные двери были распахнуты на лужайку, к бассейну, где тоже расставили столы. Гости, ехавшие кавалькадой за машиной Хануф и Тарека, – это была еще капля в море. Остальные начали подваливать, когда Ясема с женой уже торжественно усадили на троноподобные кресла. Вручив конверт и поздравив молодоженов, гости проходили в сад, к столам. Перекусив, большинство уезжало, считая свою миссию выполненной.
На третьей сотне гостей Тарек сбился. А нарядные гости все прибывали и прибывали. Под аплодисменты и ликование собравшихся Ясем надел на Хануф украшения, составляющие садак. Затем кинжалом они вдвоем разрезали торт, что, в общем, относилось к традициям западного мира, за исключением ханджара [
Пришлось Тареку тряхнуть стариной, в прямом и переносном смысле. Достав из кармана оливковые четки, он возглавил танцующих мужчин. Никогда Ясем не любил исполнять традиционные танцы, только смотреть со стороны.
Дабка, напоминающая сиртаки и даже хаву нагилу отчасти, была более сдержанной и очень многочисленной по числу участников. Двигаясь в такт со всеми, покручивая в руке четки, как ведущий, стоящий во главе цепочки и задающий ритм, Тарек со смехом подумал, что с таким хороводом можно было, притоптывая, дойти до Ашкелона и разобраться с Тахиром, а заодно вернуть палестинцам Эль-Кудс [
Но Тарек не собирался записываться в фидаины [
Хотя в случае с Тахиром он еще не решил. Очень хотелось придушить предателя лично.
К полуночи гости разошлись по домам и номерам отеля – многие решили заночевать в гостинице, благо уже готовые к заезду гостей номера были, хоть и не состоялось официального открытия отеля, да его еще и не достроили до конца.
Тарек с Хануф, измученные предсвадебной подготовкой и самим торжеством, едва добрались до своего номера и повалились спать.
В этот свадебный номер с огромной кроватью под балдахином из шелка кремового цвета Тарек перенес свои вещи еще утром. Бросил в углу сумку, сверху положил автомат Калашникова, полученный от Хапи сразу по приезду. В сейф автомат не влез, да обслуга в отеле и не посмела бы тронуть, зная, что заселившийся к ним человек под именем Басира Азара – друг Джанаха Карима и его будущий зять.
Сюда же прикатили чемодан невесты, чтобы она смогла переодеться.
На рассвете Тарек проснулся от тревожного ощущения… Он воевал в Иране, дважды пережил бомбежки Багдада – во времена Кувейтского кризиса и в 2003 году. И теперь его одолело предчувствие опасности.
Тихо гудел кондиционер, Хануф спала безмятежно, обняв подушку…
«Надо думать о молодой жене, – с иронией урезонил сам себя Тарек, – а не мучиться невнятными опасениями. Бросить все к чертям собачьим, уехать с ней в Париж…»
Ясему доводилось бывать во Франции. Ему разрешили выезжать из страны по личному распоряжению Саддама. Доверяли, однако не без страховки – жена и дети Тарека оставались в Ираке фактически в качестве заложников. Да ему и в голову не пришло бы бежать, просить политического убежища. Он очень трепетно относился к понятию Родина и к Саддаму-сайиду, которому подражал во многом.
