Но Ясем ошибался в одном. Идейность, под которой он подразумевал ненависть к арабам и к власти Саддама Хусейна, не исчезла из сознания Мусы Руби, она видоизменилась не сразу, не в Багдаде. А когда он вернулся в Тель-Авив с промытыми Тареком мозгами, то стал глядеть по сторонам и интерпретировать все происходящее иначе. Он начал подсмеиваться над тем, что говорят по телевизору политики, и, напротив, ловил каждое слово тех, чьи выступления шли вразрез с общей линией политики Израиля. Правда, в этом он усердствовал узконаправленно: арабский вопрос и вопрос с палестинскими территориями – вот что его волновало по-настоящему.
Руби не любил хамасовцев, зная большинство из них по досье, находящимся либо в Моссаде, либо в Шин-бет. Многие из них были предателями. Но Руби как никто знал цену такому предательству и методы, которыми получалось вытрясти из людей согласие на сотрудничество. Даже когда речь шла о предательстве в высших эшелонах ХАМАС, подразумевалась не деликатная и хитрая игра контрразведки. Грубая сила и шантаж действовали куда эффективнее. Лесть и деликатность присутствовали после, когда человек был сломлен физически и угрозами его близким.
Руби не являлся сторонником движения ХАМАС или «Исламского палестинского джихада», но не видел альтернативы, осознавая притязания палестинцев на возврат земель. Правда, как человек рассудочный и обстоятельный, он не мог быть уверен в том, что, получив обратно свое, палестинцы сектора Газа, стимулируемые извне деньгами и оружием, не захотят пойти дальше и изгнать израильтян совсем, что и прописано в Хартии ХАМАС.
Понимая бесчеловечность поведения Израиля по отношению к палестинцам, Руби все же не видел с их стороны силы, способной действовать абсолютно объективно и адекватно. Затем в рассуждениях Руби стал зарождаться червь сомнения о причинах отсутствия этой объективности. Если к кому-нибудь изо дня в день приходить и бить его по голове, говоря, что это для того лишь, чтобы ему в голову не закрались крамольные мысли и он не возжелал агрессии, то подобные «крамольные» мысли засядут в мозгах избитого накрепко.
Когда Руби находился в Ашкелоне (а тут он проводил много времени), и если завывала «Цева адом» ночью или на рассвете, частенько приходилось опасаться за свою жизнь и за жизни мирных горожан. Однако Руби хватало воображения понимать, что схожие чувства испытывают и по ту сторону границы, где нет «Железного купола»… Он не видел принципиальных отличий в том, как погибать, осознавая себя евреем или арабом.
…Тарек уединился с Тахиром. Вместе с Руби они перенесли его в кормовую каюту, где были койки на двоих. Точно такая же каюта находилась и на носу яхты. В центре располагалось что-то вроде кают-компании – салон, совмещенный с камбузом. Тут буквой «П» стоял белый диван напротив телевизора, висящего на переборке.
Вот уже часа два Руби пялился в экран телевизора, благо электричество на яхту брали с пирса, а не за счет собственного топлива, и пытался заглушить монотонный голос Тарека. Руби не слишком хотелось знать, о чем он там толкует с пленником. Тахир уже мог говорить, но отчего-то слышался только голос Тарека. Слов Руби не различал, но его удивила тональность, не угрожающая, а вроде как грустная.
По телевизору сообщали в новостях о возобновлении боев в Бейт-Хануне и Саджани. Хамасовцы отвечали обстрелами территории Израиля, одна из ракет упала в полутора километрах от аэропорта Бен-Гуриона. Уже погибли тридцать офицеров и солдат Израиля. Из сектора приходили сообщения о гибели более шестисот человек и о четырех тысячах раненых.
Черные меланхоличные глаза Руби сейчас выглядели особенно грустными. Его угнетали ситуация и потери как с той, так и с другой стороны. А название очередной карательной операции «Несокрушимая скала» попахивало американским амбициозным великодержавным лексиконом.
Руби выключил телевизор и, захватив белые диванные подушки, вышел на палубу. Улегся около штурвала на скамью в углублении палубы. Он устал от упорного араба, ведущего такой долгий монолог перед лицом врага.
Над мариной опустилась ночь. На некоторых яхтах горел свет, пирс не освещался. Зато береговые фонари слепили. На закрывающем марину от моря полукруглом молу тоже не было освещения, и лежащий на спине Руби видел небо, черное.
Дух захватывало от мысли, что в нескольких километрах идут бои, а еще чуть дальше, в Сирии, тоже война. И там она не прекратится ни в ближайший месяц, как в секторе Газа, ни в ближайший год. ИГИЛ та бацилла, которая начнет жить своей жизнью и с «перелетными птицами» под личиной беженцев переселится и заселится в Европу. Этот вирус наверняка не породит эпидемию сразу, а будет дремать до поры, пока либо самостоятельно не проснется, либо, что вероятнее, пока не разбудят извне создатели. Удобно использовать «спящих» боевиков для любых акций, особенно политического толка, для создания благоприятных условий для революций, посредством которых свергают неугодные правительства.
