Эти боевики не действуют самостоятельно или в рамках той идеологической обработки, которую с ними провели, вербуя в ИГИЛ. Радикальный исламизм – это питательная почва, а то, что на ней взрастает, зависит еще и от подкормок, и от того, откуда пригревает солнце – из Катара, Америки, Саудовской Аравии, Израиля, Турции… Так или иначе, не секрет существования контактов ИГИЛ с этими государствами. Но как долго и до какой степени им удастся держать под контролем ту разношерстную толпу головорезов, почуявших однажды кровь и потерявших понимание об общечеловеческих представлениях о жизни и взаимоотношениях между людьми – межнациональных, межрелигиозных?
Руби начал задремывать, чувствуя запах жареного мяса с берега, из того ресторана, где они с Тареком встречались с Гидеоном. Вода плюхала тихонько в борта яхты. Мол надежно защищал яхтенный порт от любых волнений на море.
Тарек не испытывал дискомфорта. Он мог находиться в этой каюте сколь угодно долго. Удобная койка, гальюн рядом, графин с водой, пачка печенья. Тахир валялся на палубе у ног Ясема, снова обездвиженный инъекцией. Есть не просит, только мычит и чаще лежит с закрытыми глазами, изредка поглядывая на Ясема. Весь вчерашний день и полночи Тарек высказывал ему претензии, обвинял, изобличал…
А утром прибыла на яхту Гила.
Из каюты Ясем ее не увидел. Слышал голоса, говорящие на иврите – Руби и Гилы. Особенно отчетливо, когда она приблизилась к кормовой каюте. Подергала ручку двери. Тарек догадался, что Гила интересовалась назначением этого помещения.
Руби смеялся, вел себя непринужденно и уверенно.
…Руби тем временем всячески ее обхаживал, давал понять, что прошлое – это прошлое, а сейчас он открыт и хочет легких, ни к чему не обязывающих отношений.
Когда увидел ее, приближающуюся по пирсу в широких полупрозрачных цветастых шароварах и в белой майке, подчеркивающей смуглые плечи, Руби зябко поежился, ощущая, как накатывают давно забытые чувства болезненной страсти к этой женщине и одновременно неприязни, порожденной ее отношением к нему.
Тарелки, частенько летевшие в его голову, пятно от бутылки красного вина, оставшееся на стене квартиры Руби в Тель-Авиве (он до сих пор его не закрасил), – все эти воспоминания будили тревожные ощущения. Возвращаясь домой, Руби каждый раз, поглядев на эту бордового цвета кляксу, качал головой и вздыхал.
Ему сейчас приходилось непросто, и это не осталось без внимания Гилы.
– Ты изменился. Выглядишь жалким, впрочем, как всегда.
– Тогда в чем изменения? – не удержался Руби.
– Еще более жалкий, чем всегда, – убийственно уточнила Гила. Она плюхнулась в салоне яхты на диван, скинула шлепанцы и водрузила ноги на подлокотник. Пожалуй, только ступни выдавали ее профессию, то, что большую часть времени Гила проводила в берцах. Хоть и покрывал розовый лак ногти, но ступни выглядели натруженными.
Сумку она бросила на кресло. Руби задумчиво посмотрел на этот, мягко говоря, объемный баульчик из джинсовой ткани. Он понадеялся, что там лежит и ее «Глок», с которым она обычно не расставалась.
– Мне кажется, ты позвонил не просто так. – Она поворошила свои кудряшки.
Выглядела Гила воспитательницей детского сада. Миловидная, с короткими кудрявыми каштановыми волосами, карими с поволокой глазами, с густыми бровями и тонкими, красиво очерченными губами. Она говорила бархатистым голосом, всегда проникновенно. Она и гадости говорила так же проникновенно.
– Ну а ты приехала не просто так. Пойдем наверх, я хочу вывести яхту в море. Сможем там искупаться. Порыбачить. Ты любила когда-то.
– Может, еще книжки почитаем? – сказала она, вставая и потягиваясь.
– Здесь только брошюры по технической эксплуатации яхты, – вежливо предложил Руби.
– Иди ты! – Гила запустила в него шлепанцем.
– Все те же манеры, – посетовал он, увернувшись.
– Ты просто не можешь устроить личную жизнь. И понял, что любил меня всегда. Куда ты?
Руби пошел наверх к штурвалу. Запустил движок. Сердитая Гила выбралась следом.
– Швартовы, – подсказал он ей.
Гила отдала честь, приложив ко лбу правую руку в характерном жесте. И как была босая, перебежала на пирс, отвязала от пала [
Палуба чуть вздрогнула, заработал мотор, и яхта двинулась к выходу из порта. Зажурчала вода вдоль бортов. Ясем не без содрогания подумал о морской прогулке. Он любил чувствовать под ногами земную твердь, а не зыбкую палубу. Но пришлось полагаться на Руби, и не только в умении управлять яхтой, но и манипулировать сознанием Гилы.
– Как я тебе в виде матроса? Целый рав-серен у тебя в качестве юнги, – кокетничая, сказала она и уселась на скамью перед штурвалом, за которым встал Руби.
– Подчиненная, смиренная роль тебе идет больше. – Он начал выводить яхту из марины медленно, маневрируя, чтобы не задеть борта соседних яхт.
