Желание бежать обратно в дом Смирновых было сильным, но искушение вернуться в эту западню оказалось сильнее. Он свернул с основной улицы, углубившись в лабиринт заброшенных усадеб. Избы здесь были еще более разрушенными. Крыши провалились, стены покосились, окна зияли пустыми, черными глазницами. Некоторые дома были почти полностью поглощены буйной растительностью — крапива, лопухи и молодые березки росли прямо на пепелищах и внутри руин. Он шел по заросшей тропинке, чувствуя, как колючки цепляются за одежду, как влажная трава хлещет по ногам.
И снова… взгляд. Не покидал. Следил. Сопровождал. Он оборачивался — позади только пустые глазницы окон, застывшие в немом крике. Заходил за угол покосившегося сарая — никого. Замирал, прислушиваясь — только шорох листьев под внезапно налетевшим порывом душного ветра и собственное громкое дыхание. Но стоило двинуться дальше — ощущение возвращалось. Чьи-то глаза следили за ним из каждой темной щели, из-за каждого развалившегося печного столба, из глубины погребов с провалившимися крышками.
Он остановился у одного из таких погребов. Яма, обложенная почерневшими бревнами, уходила в черноту. Запах сырости и тлена был осязаем. Игорь подошел к самому краю, заглянул вниз. Темнота. Непроглядная. Но вдруг… ему показалось, что в глубине мелькнуло что-то. Не свет. Скорее, отблеск. Тусклый, влажный, как у крупной рыбы на дне. Или… как у слепых глаз в гробу. Он резко отпрянул, споткнулся о корягу и чуть не упал.
Сердце бешено колотилось. По спине струился холодный пот. Это бред. Паника. Игра света и тени. Но рациональные объяснения уже не работали. Он слышал рев под церковью. Он чувствовал этот взгляд на себе постоянно. Он знал, что Оно не ограничено домом Смирновых. Оно здесь. Везде. В этих развалинах. В этой земле. В самом воздухе.
Он побежал. Не разбирая дороги, спотыкаясь о развалины, о корни, о густые заросли крапивы, которая жгла ноги даже через брюки. Пустые глазницы домов провожали его, превращаясь в насмешливые рожи. Казалось, что из-за каждого угла вот-вот появится знакомая, землисто-серая фигура с пустым взглядом. Он бежал, задыхаясь от духоты и страха, пока не выбежал на знакомую улицу, ведущую к дому Смирновых.
Он остановился, опираясь о покосившийся забор, ловя ртом горячий, спертый воздух. Первая крупная капля дождя упала ему на лоб, холодная и тяжелая. Потом вторая. Начался дождь. Медленный, редкий, но обещающий ливень. Гроза, наконец, собиралась.
Игорь поднял голову, глядя сквозь накрапывающий дождь на дом Смирновых. Он стоял там, в конце улицы, темный и неприветливый, с запертыми окнами. Такое ли уж надежное убежище? Туда ли он бежал? От взглядов в пустых окнах — к топорам и молитвам за запертыми дверями? От рева под церковью — к ожиданию нового визита незваного гостя?
Но выбора не было. Небо хмурилось, дождь усиливался, превращая пыльную дорогу в грязь. А сзади, из глубины заброшенных усадеб, он снова почувствовал этот взгляд. Холодный. Немигающий. Голодный. Оно наблюдало. Оно знало, куда он идет. Оно подождет. До ночи. До поминок. Или до того момента, когда он снова выйдет за порог.
Игорь выдохнул и побрел по направлению к дому. Дождь хлестал ему в спину, словно подгоняя в западню. Каждая капля отдавалась в его висках, сливаясь с тиканьем часов, отсчитывающих последние часы до заката. Возможно, до новой встречи с тем, кто уже поужинал. И был готов поужинать снова.
Сон был беспросветным колодцем, полным теней, рева из-под земли и всевидящих глаз в пустых оконницах. Игорь проваливался в него снова и снова, пока резкий, пронзительный звук не вырвал его на поверхность. Не крик. Не плач. Сдавленный, истеричный стон, переходящий в приглушенное бормотание. Или молитву? Или проклятие? Звук шел сверху, из комнаты Пети.
Сердце Игоря екнуло, прежде чем сознание полностью проснулось. Он вскочил с кровати в своей каморке, натягивая штаны на ходу. За окном — серый, промозглый рассвет нового дня. Дождь, начавшийся вчера, все еще моросил, стуча по крыше. В доме стояла гнетущая тишина, нарушаемая только этим непонятными звуками сверху и прерывистыми всхлипами.
Игорь выскочил в коридорчик наверху. Дверь в комнату Пети была приоткрыта. Из щели лился тусклый свет керосиновой лампы и тот самый непонятный звук — голос Татьяны, срывающийся на шепот и стон одновременно.
— Нет-нет-нет, милый, все хорошо, все пройдет, мама здесь… — бормотала она, и в голосе ее не было веры, только животный ужас и отчаяние.
Игорь подошел к двери, заглянул внутрь.
Картина врезалась в сознание со всей четкостью. Татьяна сидела на краю узкой детской кровати. Петя лежал, бледный как мел, глаза его были закрыты, дыхание поверхностное, прерывистое. Татьяна, вся в слезах, трясущимися руками пыталась что-то сделать с его шеей. Она прижимала к коже мокрую, окровавленную тряпку, которую то и дело смачивала в тазике с розоватой водой, стоявшем на табуретке. Воздух в маленькой комнатке был спертым, пахнущим травами — пахло ромашкой и чем-то горьким — и страхом.