Александр стоял рядом, прислонившись к стене. Он был похож на сомнамбулу. Лицо — серое, без кровинки, глаза — непонимающие, пустые, устремленные в одну точку на полу. В руках он сжимал свой тесак, но не как оружие — как костыль, последнюю опору в рушащемся мире. Он не помогал жене. Он просто стоял. Каменный. Сломанный.
Игорь невольно шагнул ближе, его взгляд приковался к тому, что делала Татьяна. К шее Пети. Тряпка съехала на мгновение, и он увидел.
Два прокола. Глубоких, темных, как вороньи гнезда, на бледной, почти прозрачной коже левой стороны шеи. Кровь чуть-чуть сочилась из них, смешиваясь с розовой водой на тряпке. Вокруг проколов — синяк, уже багрово-синий. И края ран… они не были рваными, как у Туза. Они были четкими, как будто пробитыми чем-то острым и круглым. Как… как клыками.
Холодная волна понимания прокатилась по спине Игоря. «Сыт. Уже поел». Слова Никифора прозвучали в его голове с полной ясностью. Он не пришел к столу прошлой ночью. Он пришел к Пете. Пока все спали или стояли на страже у дверей. Пока Александр и Иван сторожили вход, Оно было уже внутри? Или нашло другой путь? Через окно? Через чердак? Через щель в защите, которую не предусмотрели?
Игорь невольно выдохнул. Александр резко поднял голову. Его пустые глаза нашли Игоря в дверном проеме. И в них не было ни гнева, ни упрека. Была лишь бездонная, дикая боль и… стыд? Стыд за то, что не уберег? За то, что кто-то видит его сына… таким?
— Уходи! — хрипло вырвалось у Александра. Не крик. Не приказ. Сдавленный, полный отчаяния и немой мольбы звук. — Уйди! Не смотри!
Он оттолкнулся от стены и сделал шаг к двери, не к Игорю, а к двери, чтобы закрыть ее. Заслонить вид. Спрятать свой позор, свою беспомощность, укушенного сына от чужих глаз. Его движения были резкими, неловкими, как у пьяного.
Игорь отшатнулся. Он не стал ничего говорить. Не стал спрашивать. Ответ был на шее мальчика. Он видел все. Понимал все. Вмешаться? Как? Его столичными знаниями? Здесь царил древний, беспощадный закон крови и тлена.
Александр захлопнул дверь перед его носом. Глухой стук дерева о косяк прозвучал как приговор. За дверью голос Татьяны стал громче, отчаяннее. И послышался новый звук — слабый, хриплый кашель Пети.
Игорь стоял в темноватом коридорчике, прислонившись к стене, не в силах пошевелиться. Холод проник в самые кости. Он слышал, как внизу скрипнула дверь. Шаги. Тяжелые, медленные.
Он спустился вниз, как во сне. В горнице было пусто. Лампадки перед иконами горели ярче обычного, их свет трепетал, отбрасывая рваные, пляшущие тени. Стол был пуст. На печи не стоял утренний чайник. Бабка Агафьи не было видно.
Иван сидел на лавке у печи. Не точил топор. Не чинил снасти. Он просто сидел, сгорбившись, уставившись в пол перед собой. Его топор лежал рядом на лавке, лезвие было чистым, но казалось ненужным, как игрушка. Увидев Игоря, он медленно поднял голову. Его лицо было не просто усталым. Оно было раздавленным. В глазах — не бравада, не ярость, не покорность судьбе. Там была полная, абсолютная растерянность. Человека, столкнувшегося с чем-то, против чего все его оружие, вся его деревенская сметка, все суеверия — бессильны.
— Видел? — хрипло спросил Иван. Вопрос был риторическим. Ответ читался на лице Игоря.
Игорь кивнул, не находя слов. Он подошел к столу, сел напротив.
— Как? — выдохнул он наконец. — Как Оно…? Дверь была заперта. Вы сторожили…
Иван бессильно махнул рукой. Его жест говорил: «Какая разница?»
— Через окно? Чердак? Крыса дыру прогрызла? — Иван усмехнулся, коротко и горько. — Оно пришло. И ушло. Оставило… отметину. — Он посмотрел на потолок, откуда доносились приглушенный плач Татьяны и голос брата. — Не знаем, что теперь делать.
Он замолчал, снова уставившись в пол. Его огромные, рабочие руки лежали на коленях безвольно. Растерянность сменялась апатией. Безнадежностью. Казалось, сама воля к сопротивлению вытекала из него, как кровь из ран Пети.
Вверху дверь скрипнула. Послышались тяжелые шаги Александра, спускавшегося по лестнице. Шаги были медленными, мертвыми. Он появился в дверном проеме горницы. Лицо его представляло маску страдания и пустоты. В руках — тесак. Он посмотрел на брата, на Игоря. Взгляд был мутным, невидящим. Он прошел мимо них, не сказав ни слова, вышел в сени. Через мгновение послышался звук точильного камня. Резкий, скрежещущий звук. Александр точил тесак. Не для забора. Не для дров. Для чего-то другого. Страшного.
Игорь сидел за столом, слушая этот скрежет. Он смотрел на Ивана, погруженного в свою немую апатию. Слушал шум Татьяны и ребенка наверху. И он, Игорь, застрявший в этой глухой деревне, был не просто свидетелем. Он был участником. Заложником древнего ужаса, который не собирался отпускать ни его, ни кого-либо еще.
Игорь поднялся к себе в комнатушку. Звук точильного камня из сеней — скрежещущий, методичный, как отсчет последних секунд — впивался в виски. Он сел за стол, попытался собраться. Ноутбук лежал мертвым кирпичом. «Работа. Надо работать». Мысль казалась абсурдной, чужой, как инструкция из другого мира.