Он щелкнул кнопкой питания. Мерцание экрана осветило его дрожавшие, запачканные копотью пальцы. Папка с заметками, фото, распечатанными справками из архива — все это выглядело теперь бутафорией, жалкой попыткой понять то, что нельзя понять рационально. Он открыл черновик. Заголовок «Душа Глухово: Тайны и очарование забытой деревни» резанул глаза циничной фальшью. «Очарование?» Тут пахло смертью и страхом.
Игорь начал печатать. Механически, через силу, выжимая слова, как воду из сухой тряпки:
«Глухово… Укрывшаяся в кольце вековых лесов, эта деревня кажется застывшей во времени. Ее покой… обманчив. Под слоем патриархального уклада…»
Скреж-ж-жет… Звук тесака Александра проникал сквозь стены. Игорь вздрогнул, пальцы зависли над клавишами. Перед глазами встали два темных прокола на детской шее, багровый синяк-паутина. «Сыт. Уже поел». Голос Никифора, холодный и четкий. Он сглотнул ком в горле, попытался сосредоточиться на экране.
«…хранит память о временах, когда вера в незримые силы была не суеверием, а повседневной реальностью. Местные жители…»
Где-то за стенкой раздался кашель. Слабый, прерывистый. Сверху. Петя мучился. Игорь зажмурился. «Не слышать. Не слышать!» Он впился взглядом в строки:
«…жители, потомственные лесники и охотники, обладают особым знанием природы, глубокой связью с землей…»
Связь с землей. Сорокина передернуло. Он вспомнил старика Никифора. Игорь стер написанное. Получилась бессвязная каша слов о «традициях» и «тишине». Ложь. Сплошная, густая ложь.
Надо писать. Надо. Он снова открыл документ. Выбрал другое начало, резкое, без прикрас:
«Глухово — это место, где прошлое не умирает. Оно дышит в стенах изб, шепчет в кронах сосен, стучится в окна по ночам. Здесь граница между мирами тонка, как паутина…»
Слова текли сами, обретая жутковатую правдивость. Он писал не о «душе деревни», а о ее тяжелом дыхании, о тени, что легла на нее. О страхе, ставшем частью пейзажа. О том, как стены не защищают, а запирают. О древнем, неподвластном времени ужасе, для которого люди — лишь мимолетная пища. Он писал о том, что видел. О том, что чувствовал сейчас — постоянном нервном напряжении, парализующем ощущении ловушки.
«…Здесь рассвет не приносит света. Он лишь оттеняет тьму, что копилась за долгую ночь. И ждет. Всегда ждет…»
Игорь оторвал пальцы от клавиатуры. Он посмотрел на экран. Текст был мрачным, честным и совершенно не тем, что заказал редактор. Это был не туристический материал. Это был реквием. Некролог еще живому месту. И, возможно, ему самому.
Он не стал сохранять. Просто сидел, глядя, как курсор мигает на черном поле текстового редактора, похожем на вход в тот самый беспросветный колодец из сна. Работа не спасла. Не отвлекла. Она лишь обнажила пропасть, в которой они все оказались. Материал о деревне можно было писать только отсюда, из самого сердца тьмы. И этот материал никто не захотел бы читать.
День пробивался сквозь тучи жалкими полосками серого света. Дождь стих, оставив после себя сырую, гнетущую тишину, нарушаемую лишь потрескиванием дров в печи и… легкими шажками. Александр, помогавший Ивану по хозяйству, замер, услышав невероятное. По скрипучей лестнице сверху спускался Петя.
Мальчик брел медленно, неуверенно, как новорожденный олененок, цепляясь тонкими пальцами за стену. Лицо его было все еще бледным, почти фарфоровым под темноватыми кругами у больших, неестественно блестящих глаз. Но губы, утром синюшные, теперь имели слабый, болезненный румянец. Дышал он ровно, хотя и поверхностно. На шее, поверх ворота старой рубахи, виднелся край чистой повязки.
Александр, сидевший у печи с ненаточенным тесаком на коленях (он тупо смотрел на лезвие, как будто забыл, зачем его взял), резко вскинул голову. Его глаза, уставшие и красные от бессонницы, расширились. Он встал, тяжело, как поднявшийся медведь. Несколько неуверенных шагов — и он был рядом с сыном. Его крупная, мозолистая рука медленно, с бесконечной осторожностью, поднялась и легла на лоб мальчика. Иван видел, как пальцы брата дрогнули.
— Не горит… — прошептал Александр, и в его хриплом голосе смешались облегчение и новая волна страха. — Холодный… Он опустился на корточки перед сыном, их лица оказались на одном уровне. — Сынок… Петенька… — Его голос срывался. — Ты… ты ночью… Ты говорил… с кем-то? В своей комнате? — Александр напрягся, как струна, готовая лопнуть. — С… с дедушкой?
Петя поморщился, будто пытаясь вспомнить что-то далекое и неприятное. Его карие глаза затуманились. — Деда… да… — он тихо прошептал. — Он… звал. У окошка…
— У окошка?! — вырвалось у Александра. Его рука непроизвольно сжала плечо сына так, что мальчик слабо вскрикнул. Александр тут же отпустил, но наклонился еще ближе. — Что говорил? Что он хотел?!
Петя задумался, его бледность слегка усилилась. — Не помню… Голова… закружилась тогда. Сильно. Темно стало… холодно… — Он замолк, закрыл глаза, его дыхание снова стало чуть более прерывистым. — Больше ничего не помню…