Игорь молча опустился в жесткое кресло напротив стола, отодвинув папку с надписью «Северо-запад. Колдуны. (сомнит.)». Его горло пересохло. Гул города за окном казался фальшивым фоном. Запах ладана и тления из дома Смирновых ощущался им острее, чем запах бумаги и табака здесь.
— Алексей Кириллович, — начал он, хриплым от усталости и невысказанных эмоций голосом. — Вы были правы. И не правы. Одновременно. — Он вытащил руку из кармана, разжал ладонь. На потертой поверхности стола лежала небольшая серебряная монета, тусклая, с почти стершимся изображением какого-то святого. — Это… из Глухово.
Профессор налил чай в две массивные фаянсовые кружки из термоса, поставил одну перед Игорем, другую перед собой. Его движения были неторопливыми, точными. Он внимательно посмотрел на монету, но не взял ее.
— Интересная штучка. Находка? — спросил он, присаживаясь. Его взгляд был острым, аналитическим, лишенным тени того панического страха, что Игорь видел в глазах Смирновых. — Начинайте с начала, Игорь. По порядку. Что вы там нашли, кроме этой монеты и, судя по виду, изрядной порции адреналина?
Игорь начал говорить. Сначала сбивчиво, потом поток слов становился быстрее, горячее. Он описывал гнетущую тишину деревни, панический крест Николая-возчика при имени «Никифор», странный ужин с его каменным молчанием, взрыв животного страха при невинном вопросе Пети, рассыпанную соль на пороге, тяжелые шаги под окном ночью, пустую могилу Никифора, мертвеца за ужином — серого, с пустыми глазницами, но двигавшегося, увод Пети под полной луной, непонятный холод и чувство присутствия в развалинах, рев ниоткуда, и наконец — две недели, провалившиеся в небытие по городскому календарю. Он говорил о тяжести взгляда из темноты, о страхе, который был не суеверием, а физическим ощущением, как холодный нож между лопаток. Голос его то срывался на шепот, то становился громким, почти истеричным. Он должен был убедить.
Алексей Кириллович слушал. Внимательно, не перебивая. Его лицо было непроницаемой маской ученого. Только легкое подрагивание седой брови или едва заметное постукивание указательным пальцем по ручке кресла выдавало интенсивную работу мысли. Он записывал что-то мелким почерком на листке, лежащем рядом, ставил вопросительные знаки, подчеркивал. Когда Игорь замолчал, выдохнув, как после долгого марафона, профессор отпил чаю. В кабинете повисло напряженное молчание, нарушаемое лишь тихим потрескиванием догоравшей в трубке травы и отдаленным гулом московского трафика.
— Гм, — наконец произнес Морозов. Его голос был спокоен, почти сух. — Колоритно. Очень колоритно, Игорь. Вы мастерски передали атмосферу коллективного психоза. Это бесценный материал для изучения механизмов бытования фольклорных нарративов в условиях стресса и горя. — Он отложил ручку, сложил руки на столе. — Ваше наблюдение за ритуализацией поведения, за табуированием имени, за соляным барьером — превосходны. Это классические проявления атавистического страха перед мертвецом, усиленного изоляцией и трагическими обстоятельствами смерти главы семьи. Вы стали свидетелем и, в какой-то мере, участником уникального этнографического катарсиса.
Игорь почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с прохладой кабинета. Ученый не видел, не слышал главного.
— Алексей Кириллович… Он… Оно… было реальным. Я видел его! Я чувствовал этот холод! Петю увели… Время… Две недели! — Его голос снова сорвался.
Профессор поднял руку, мягко, но властно останавливая поток.
— Понимаю, что пережитое кажется вам предельно реальным. Травматический опыт обладает свойством гиперреалистичности. Рассмотрим ваши ключевые пункты с научной точки зрения. — Он взял свои записи. — Во-первых, «оживший мертвец». Патологический страх, коллективная истерия, возможно, спровоцированная вашим присутствием как чужеродного элемента, могли породить массовые галлюцинации. Особенно в условиях хронического недосыпа из-за тяжелой повседневной работы, стресса и специфического микроклимата избы с запахами ладана и тлена. Вы сами описываете свое состояние как предельно напряженное. Контаминация нарративов — легенда о судье Прокофьеве наложилась на свежую смерть Никифора — создала идеальную почву. Во-вторых, «потеря времени». Классический симптом тяжелого стресса и дезориентации в замкнутой, враждебной среде. Дни сливаются. Вы просто не фиксировали время, погруженные в атмосферу ожидания. В-третьих, «увод мальчика». Самый тревожный момент. Но… — Морозов посмотрел на Игоря поверх очков, его взгляд стал жестче. — У вас нет доказательств, что его увели. Он мог уйти сам, испуганный, дезориентированный. Или… могли быть иные, вполне земные причины его исчезновения, о которых семья, возможно, умалчивает. Ваше «чувство» и «холод» — это соматические реакции на страх, не более. В-четвертых, монета. Подарок? Амулет? Александр Победоносец изображен на ней, я так думаю. Но я еще проконсультируюсь у коллег.
Он откинулся на спинку кресла, взял потухшую трубку, постучал ею о пепельницу. Звук был сухим, окончательным.