— Ваш рассказ, Игорь, — это не доказательство паранормального. Это уникальная фиксация того, как глубоко укоренившийся миф, подпитанный горем и изоляцией, может полностью подчинить себе сознание целой семьи и даже наблюдателя со стороны. Как он материализует страх в физические ощущения и зрительные образы. Как он искажает восприятие времени. Это феноменально! С научной точки зрения. Ваш очерк должен быть именно об этом. О силе традиционного сознания, о живучести архаичных страхов в двадцать первом веке. Не о привидениях. — Он улыбнулся своей сухой, учёной улыбкой. — Хотя, признаю, «мертвец за ужином» — это сильный образ. Отличная метафора для всепоглощающего горя и страха, пожирающего живых.
Игорь сидел, сжимая холодную кружку в руках. Разумные, железобетонные аргументы профессора обрушивались на него, как волна, смывая хрупкую уверенность в реальности пережитого кошмара. Скепсис Морозова был непробиваемым, как стена его книжных стеллажей. Ученый видел только паттерны, классификации, психологические механизмы. Он не видел пустых глазниц в темноте. Не слышал скребущего звука по двери. Не чувствовал ледяного дыхания вечности за столом.
Морозов допил чай.
— Опишите все как следует. Детали важны. — Он встал, явно считая разговор исчерпанным. — Материал ваш — золото. Чистое золото для этнографа. Оформляйте. Пишите о страхе. О его силе. О его способности творить миры. Но пишите как ученый, а не как герой мистического романа. — Он протянул Игорю монету. — И берегите «амулет». Отличный экспонат для будущей статьи о материализации фольклорных образов в сознании.
Игорь взял монету. Серебро было теплым от его ладони. Он вышел из кабинета в гулкий коридор института. Рациональные слова профессора висели в воздухе, логичные и неопровержимые. Но монета напоминала о покойнике, о пустой могиле, о двух неделях, канувших в бездну. И о простой, страшной мысли: «А что если скепсис — это всего лишь удобная стена, за которой прячется мир, не желающий знать о настоящей тьме?»
Редакция журнала «Российская глубинка» гудела, как потревоженный улей. Звенели телефоны, стучали клавиатуры, смеялись голоса. Игорь замер в дверях, стараясь привыкнуть к яркому свету и какофонии звуков. Его стол стоял нетронутым, заваленный ксерокопиями, газетами и бумагами.
— Игорь?! Батюшки светы! — Голос Ольги, корректора, дрогнул от искреннего удивления. Она отодвинула очки на лоб. — Ты живой? Мы уж думали, тебя медведи в той глухомани съели!
К нему повернулись другие лица. Сергей, фотограф, с нарочито-равнодушным видом прикуривал у окна, но в глазах читалось любопытство. Лена, стажерка, замерла с папкой в руках, широко раскрыв глаза. И тут из кабинета главного редактора, как разъяренный шмель, вылетел Анатолий Петрович.
— Сорокин?! — Его басок, обычно громкий, сейчас взвизгнул до фальцета. Лицо, обычно красное, побагровело. Он подлетел к Игорю, тыча пальцем в воздух. — Две недели! Две недели, Игорь Вадимович! Телефон мертвый! Ни слуху, ни духу! Я тебе пять дней дал! Пять! На материал о грибах-ягодах и бабках с их побасенками! А ты что? В пеший поход по тайге отправился? Или местную колдунью соблазнять вздумал?! Отчитывайся немедленно! Где материал?!
Игорь стоял, оглушенный. Две недели? Не может быть. Он заехал в Глухово в пятницу… Пять дней там… Появление Никифора было… Он мысленно перебирал дни, события. Поход по развалинам… Раскопки могилы… Ужин мертвеца… Увод Пети… Александр на мельнице… Отъезд… Каждый день в Глухово тянулся как вечность, но… две недели? Это невозможно. В голову, как ледяная игла, вонзилась мысль: «хроноворонка». Как в тех мистических историях, где время в проклятых местах течет иначе. Где день может длиться неделю, а неделя — миг. Он видел невозможное. Почему бы времени не искривиться там, где ходят мертвецы?
— Я… — начал он, но голос сорвался. Он видел лица коллег: Ольги — с беспокойством и вопросом, Сергея — с нарастающим скепсисом типа «Загулял парень, вот и врет теперь», Лены — с чистым любопытством. Видел багровеющее лицо Анатолия Петровича, для которого «хроноворонка» была бы лишь подтверждением некомпетентности и блажи. Здравый смысл, тот самый, что так трещал по швам в Глухово, но все же держался, резко и властно наложил вето на мистические объяснения. Нет. Он просто потерял счет дням. В стрессе, в страхе, в этой выматывающей атмосфере постоянного ожидания опасности. Дни слились в один бесконечный, кошмарный сон наяву. Он просто не звонил, не отчитывался, закопался в чужой беде как крот.
— Простите, Анатолий Петрович, — голос Игоря звучал чужим, плоским. Он ощутил холод монеты сквозь ткань, задумался. — Связь там… никакая. Совсем. А я… задержался. Материал собирал. Увлекся. — Ложь резала горло своей банальностью и несоответствием тому, что он пережил. — Сейчас все оперативно оформлю. Детали… уникальные.
Анатолий Петрович фыркнул, явно не веря, но несколько успокоенный формальным признанием вины и обещанием материала.