Это был не спам. Не робот. Не мама. Это был голос Пети. Тот самый, что он слышал лишь мельком в Глухово — тихий, испуганный, а теперь — настойчивый и чужой. Голос из пустой могилы. Голос из той тьмы, куда его увели.
Трубка выскользнула из ослабевших пальцев, глухо ударившись о стол и повиснув на спиральном шнуре. Она болталась, как повешенный, издавая короткие гудки отбоя и шипение, сливавшееся в жуткий, шипяще-воющий хор.
Игорь стоял посреди пустой редакции, прижимая ладонь к груди, где монета висела прохладным клеймом. «Верни монету». Приказ? Просьба? Угроза? Страх, холодный и липкий, как октябрьский туман за окном, наконец обрел голос. И этот голос принадлежал мертвому мальчику, который нашел его. Даже здесь. Даже через сотни километров. Даже в шумном, неверящем ни во что городе. Игнорировать было больше нельзя. Глухово не просто звонило. Оно требовало свое назад.
Октябрь в городе вступил в свои серые, дождливые права. Листва, еще недавно яркая, облепила тротуары бурыми, мокрыми тряпками. Игорь научился жить по новым правилам. Телефон на незнакомые номера — безжалостно отклонять. Вибрация в каркасе — игнорировать, стискивая зубы. Голос Пети в трубке редакционного телефона… Он старательно замуровал это воспоминание в самый дальний угол сознания, завалив его грудой будничного мусора: статьями о тарифах ЖКХ, отчетами о субботниках, бессмысленными разговорами с Сергеем о футболе. Работа стала щитом. Рутина — оберегом. Он приходил в редакцию первым, уходил последним, заполняя каждую минуту делом или его видимостью. «Голос Пети — самовнушение», — твердил он себе. «Стресс. Переутомление. Последствия той… поездки».
Суббота выдалась особенно тоскливой. Мелкий, назойливый дождь моросил с утра, превращая дворы в хлюпающее месиво. Выспаться не удалось — приснились неясные тени, шелест в телефонной трубке. Игорь решил выйти, купить кофе, пройтись — развеять сонную одурь. Надел старую куртку, натянул капюшон.
Его микрорайон был типичным спальником — панельные коробки, детские площадки с покосившимися горками, скверик с полуоблезлыми скамейками. И вездесущие мусорные площадки — бетонные коробки с контейнерами, вечно переполненными, вечно источающими кисловато-сладкий запах гниения. Он проходил мимо одной такой площадки, стараясь не дышать носом, ускоряя шаг по скользкой плитке.
У контейнера возилась фигура. Закутанная в несколько слоев грязной, бесформенной одежды, с огромным полиэтиленовым мешком. Типичная бомжиха. Их тут было несколько, своих, местных, вечно копающихся в отбросах. Игорь не глядя свернул, чтобы обойти.
Фигура резко обернулась. Как-то слишком быстро, не по-старушечьи. Капюшон сполз.
Игорь замер. Ноги приросли к мокрой плитке. Кофе в бумажном стаканчеке выскользнул из ослабевшей руки, упал, оставив черную лужу на асфальте.
Лицо.
Землисто-серое, изрезанное глубокими морщинами, как высохшая глина. Губы бескровные, тонкие. Но глаза… Глаза. Черные, бездонные, горящие знакомым, леденящим фанатичным огнем. В них не было ни боли, ни смирения обитательницы помойки. В них было знание. Древнее, нечеловеческое, страшное.
Агафья.
Она стояла у мусорного контейнера, в лохмотьях, среди городского хлама, и смотрела на него. Не удивленно. Не просяще. Пристально. Как тогда в Глухово, перед тем как идти к Пелагее. Как будто ждала его здесь. Узнала сквозь капюшон и городскую спешку.
Игорь хотел крикнуть. Хотел убежать. Но тело не слушалось. Он мог только смотреть в эти черные глаза, выхваченные из прошлого и заброшенные сюда, в его спальный район, к мусорным бакам.
Агафья не шевельнулась. Не протянула руку. Ее губы, сухие и потрескавшиеся, едва заметно шевельнулись. И голос, тихий, хриплый, но удивительно четкий в шуме дождя и далекого трафика, прорезал воздух:
— Верни монету.
Не крик. Не шепот. Констатация. Приговор. Точный, как удар ножом.
Игорь дернулся. Инстинкт самосохранения, сильнее паралича, сильнее ужаса, сработал наконец. Он резко развернулся и побежал. Не оглядываясь. Спотыкаясь о мокрые плитки, шлепая по лужам. Капюшон слетел, дождь хлестал по лицу. Он бежал, задыхаясь, сердце колотилось как бешеное, вдавливая холодную монету в грудную кость. В ушах стоял ее голос, наложенный на шипение из телефонной трубки, на детский шепот Пети: «Верни монету. Верни монету. Верни…»
Он влетел в подъезд, захлопнул за собой тяжелую дверь, прислонился к холодному кафелю стены. Дышал, как загнанный зверь. За окном подъезда — серый двор, мокрые деревья, мусорные баки. Никакой фигуры. Только дождь.
«Мерещится», — лихорадочно застучала мысль. «Совпадение. Стресс. Галлюцинация на фоне переутомления. Просто похожая старуха. Просто бомжиха, что-то бормочущая. «Верни бутылку» или «дай денег». Ты не расслышал. Перепутал. Нафантазировал. Потому что мозг ищет подтверждения страху. Потому что Глухово — это прошлое. Закрытое. Оконченное».
Он поднялся в квартиру. Запер дверь на все замки. Включил все светильники. Поставил чайник, стараясь, чтобы руки не тряслись.