«Береги талисман, и все у тебя будет как надо».
Слова Пелагеи звучали в памяти не утешением, а констатацией. Как констатацией было все: сложности в отношениях с Ларисой, понижение на работе, культя под рукавом. Это и было «как надо»? Не счастливый конец, не триумф. Просто — продолжение. Жизнь на новых, жестких рельсах, которые он сам выбрал, заплатив рукой за спасение другой жизни и за выход из того кошмара.
Он сжал монету крепче. Холод металла смешивался с теплом ладони. В этом был странный баланс. Он не чувствовал ни злости, ни отчаяния. Только усталость и… принятие. Он спас Ларису. Уничтожил нежить в Глухово. Выжил. У него есть работа, пусть и жалкая. Есть эта монета — немой свидетель и последняя плата.
За спиной зазвол телефон — его новый, стационарный, на столе вторичной обработки. Звонок был настойчивым, рабочим. Игорь отпустил монету. Она упала за ворот рубашки, легла холодным пятном на кожу.
Он повернулся от окна, от зимнего пейзажа и своего размытого отражения. Пошел к телефону. Шаг был ровным. Пустота слева больше не тянула его вниз. Она стала частью него. Как шрам. Как память. Как медная монета на груди. Жизнь продолжалась. Как надо.
Когда он впервые появился на работе после больницы, коллеги поднимали на него глаза от мониторов, бормотали что-то вроде «Привет, держись» и быстро опускали головы. Их смущение витало в воздухе, гуще табачного дыма. Они не знали, как с ним говорить. Спрашивать ли о руке? Делать вид, что ничего не произошло? Они видели не его — журналиста Игоря Сорокина, а его увечье, его историю, его клеймо.
Кабинет шефа, стеклянный аквариум, где решались судьбы первых полос журнала, показался ему убежищем. Он вошел, и дверь тихо закрылась, отсекая любопытные взгляды открытого пространства.
Шеф, с лицом усталого бульдога, не улыбнулся. Он указал на стул жестом, который Игорь когда-то считал властным, а теперь видел в нем лишь усталую формальность.
— Сорокин. Рад, что ты на ногах, — его голос был глухим, лишенным всяких эмоций. На столе между ними лежала папка с грифом «Кадры».
Игорь молча сел, положив сумку на колени. Его правая ладонь была влажной.
— Смотри… — Аркадий Петрович откашлялся, избегая прямого взгляда. — Команда рада тебя видеть. Ты ценный специалист. Но… — он повертел в пальцах дорогую ручку, — «Полевые» материалы. Репортажи. Расследования. Это скорость, напор, доступ в любое время суток. Риск, в конце концов. С твоим… нынешним состоянием… — он все-таки мельком глянул на пустой рукав, — это будет сложно. Для тебя. Для нас.
Игорь молчал. Он смотрел на знакомые морщины на лице начальника, на портрет жены на столе, на пыльную пальму в углу. Он понимал каждое слово. Это была не злоба. Это была простая, циничная логика бизнеса. Сломанный инструмент убирают с передовой.
— Мы сохранили за тобой место, — продолжил босс, нажимая на слово «сохранили», будто оказывая немыслимую милость. — Но перевели в отдел верификации и архивных исследований. Сидишь тут, в тепле, никто тебя не торопит. Работа с документами, проверка фактов для других, исторические справки. Ответственная работа. Но… спокойная.
Он протянул Игорю папку. Тот взял ее одной рукой. Листок с приказом о переводе лежал сверху. Новая должность звучала как почетная отставка. Пыльный архив. Вчерашние новости.
— Понятно, — тихо сказал Игорь. Его собственный голос показался ему доносящимся из-под толщи воды.
— Не кипятись, — Аркадий Петрович наконец посмотрел на него прямо, и в его взгляде мелькнуло нечто похожее на жалость, что было в тысячу раз унизительнее злости. — Тебе надо осесть, прийти в себя. Руки… то есть, рука — привыкнешь. Освоишься. А там, глядишь, и…
Он не договорил. Они оба знали, что «глядишь» — это пустой звук. Дороги назад не было.
Новое рабочее место находилось в самом конце зала, в углу, где гудел системный блок сервера и стоял запах старой бумаги. Стол был завалом папками, на мониторе — тонкий слой пыли. Стул скрипел. Здесь не было его старого, затертого коврика для мыши, его чашки с надписью «Не беспокоить! Иду на преступление», его хаоса идей и заметок, прилепленных к монитору.
Он сел, отодвинув правой рукой стопку подшивок за прошлый год. Его пальцы нащупали на столешнице знакомую вмятину от его же собственного кулака, оставшуюся с того дня, когда он ругался с верстальщиком из-за неудачной полосы. Это был единственный след его прежней жизни здесь.
Он включил компьютер. Синий свет монитора осветил его лицо. Из главного зала доносился привычный гул: звонки телефонов, стук клавиатуры, возбужденные голоса репортеров, обсуждающих свежую тему. Кто-то крикнул: «Срочно выезжаем на пожар в музее!». Застучали каблуки, хлопнула дверь.
Игорь не поднял головы. Он сидел в своем тихом углу, отгороженный от этого вихря жизни не стеклянной стеной, а невидимой, но прочной преградой. Он был больше не часть этого механизма. Он стал тем, кто тихо шелестит страницами в то время, как другие творят историю.