Игорь молча, с трудом переполз на пассажирское сиденье. Пелагея устроилась за рулем. Она завела «Уралец» с первой попытки, резко развернула его на заснеженной дороге и тронула прочь от Глухово. Она вела машину уверенно, почти резко, без тени старости в движениях. Игорь смотрел в окно на проплывающие мертвые избы. Монета на шее была тяжелой и холодной. Рука горела ледяным огнем заразы.
Яркий, режущий свет больничного приемного покоя. Запах антисептиков, перебивающий вонь от битвы с вурдалаками лишь отчасти. Игорь, бледный как полотно, сидел на каталке. Врач, молодой и усталый, снимал окровавленный самодельный жгут и остатки рукава куртки. Лицо врача стало серьезным, когда он увидел масштаб повреждений и странный, синюшно-черный оттенок кожи вокруг глубокой рваной раны на руке (которую он принял за след от клыков кабана).
— Охотник? — спросил врач, осторожно пальпируя место чуть выше ужасного раздробления. Пульс был слабым, кожа холодной и отечной выше раны. — Кабан? Медведь?
— Кабан… — прошептал Игорь едва слышным голосом. — Наскочил… сбил с ног… руку стал терзать… зажал… я кое-как вырвал… — Он замолчал, сил не было.
Врач покачал головой, внимательно осматривая почерневшие края раны, неестественный цвет тканей и явные признаки быстро распространяющейся инфекции и некроза выше места травмы.
— Сложный случай, — сказал он медсестре жестким тоном. — Множественные открытые переломы костей руки и предплечья, размозжение мышц и сухожилий, глубокое загрязнение раны… и это. — Он указал на синюшно-черные пятна, расползавшиеся вверх от локтя. — Молниеносно развивающаяся газовая гангрена или какая-то… невиданная некротическая инфекция. Спасти руку невозможно. Инфекция идет вверх слишком быстро. Если немедленно не ампутировать пораженный сегмент, мы потеряем не только руку до плеча, но и пациента. Ампутация на уровне локтевого сустава. Срочно. Это единственный шанс остановить распространение и спасти жизнь.
Игорь посмотрел на свою руку. На черные метки, скрытые под кровью и синяками, но видимые ему. Он чувствовал, как холодная чума Глухово пульсирует внутри, пытаясь подняться выше. Он вспомнил слова Пелагеи: «По локоть отпилить». Вспомнил Ларису. Победа над кошмаром, оплаченная кровью.
Он поднял глаза на врача. В них не было страха. Только усталая, бесконечная пустота и ледяная решимость.
— Режьте, — сказал он тихо, но четко. — Согласен. Ампутация. Пускай по локоть. Спасите… что можно.
Медсестра побежала готовить операционную. Врач начал отдавать срочные распоряжения. Игорь откинулся на каталку, глядя в ослепительно белый потолок. Он сжал здоровой рукой монету на шее. Она была ледяной. Последний трофей. Память.
Сознание возвращалось медленно, пробиваясь сквозь дурманящий туман наркоза и остаточную боль, пульсировавшую там, где раньше было предплечье. Сперва — белый потолок, резкий запах антисептика, тихий гул больницы. Потом — осознание пустоты слева. Глухой, ноющей, невыносимой пустоты, затянутой тугой повязкой под пижамным рукавом.
Игорь осторожно повернул голову. В палате было тихо, сумеречно. И у его кровати, на стуле, сидела Пелагея.
Но это была не та древняя, сгорбленная бабка из Глухово. На ней было поношенное, но чистое темно-синее пальто и шерстяной платок, повязанный аккуратно, по-городскому. Руки в шерстяных перчатках без пальцев были сложены на коленях. И сидела она не сгорбившись, а с неожиданной, почти военной выправкой. Лицо, изрезанное глубокими морщинами, как высохшая глина, было обращено к нему. И глаза… эти всевидящие щелочки горели в полутьме тем же колючим, нестареющим огнем.
— Ну, вот и пришел в себя, — произнесла она голосом, который все еще напоминал скрип ржавой петли, но в нем теперь не было ни злобы, ни насмешки. Только усталая констатация факта. — Думаешь, откуда я тут? Врачам глаза отвела. Сказала, тетка твоя дальняя, из области. Поверили. Им не до расспросов, у них таких, как ты, полно.
Игорь попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип. Он перевел взгляд на свою левую руку. Вернее, на то, что от нее осталось — на плотно перебинтованную культю, заканчивавшуюся чуть ниже локтя. Повязка была белой, чистой. Но под ней бугрились швы, а боль… боль была глубокой, фантомной и очень реальной одновременно. Он сглотнул.
— Рука… — прохрипел он.
Пелагея проследила за его взглядом, ее тонкие, бескровные губы скривились в подобии улыбки.
— Рука — плата. За выход. За ее жизнь. И за свою. Отдал мало, считай, легко отделался.
Она помолчала, изучая его лицо, будто читая историю боли на его бледной коже.