Все внутри меня кричало, что я 15-летний пацан и так глупо, так непоправимо глупо влюбился, как михрютка. Знать бы еще, кто такой «михрютка», но что-то мне подсказывало, что это был именно я. Моё советское подсознание выдало это слово, и я точно знал, что это я. Ну не знаю, погуглите. Я пинал шишки, валяющиеся под ногами, тёр лоб и впервые за все это время подумал, что пора возвращаться в город. Ну его на фиг, у нас остался последний спектакль, я отыгрываю его и сматываю удочки, даже если ребята будут против. Я не хочу, чтобы мое сердце каждый Божий день разрезали на тряпочки. Хочу вернуться здоровым и полным сил, без всех этих нелепых влюбленностей, похожих на раковое заболевание. Я жру сам себя. Я так больше не могу, я выдохся, я добежал до финиша. Не надо меня фотографировать, папарацци, уберите ваши вспышки. Я дожил, я добежал, я упал прямо на финишную прямую и не могу дальше никуда ползти. Может современный мужчина хоть раз показать свою слабость? Мы так долго скрывали наши слезы, что внутри нас они превратились в камни. Мы огромные каменные мешки и любое мало-мальски настоящее искреннее чувство немедленно тянет нас на дно, убивает своей чистотой и откровенностью. Поэтому мы так его боимся. Страх движет нами. И чем дальше, тем больше страха, чем больше страха, тем больше усталости. Мужчина не может говорить что он устал, он может только умереть от усталости. Я смертельно устал от игр судьбы со мной. Не знаю, возможно, я был для нее пухлым котёнком и она забавлялась, играя со мной. Я устал быть забавой. Я хотел сесть за руль автомобиля своей жизни. Я хотел сам выжимать скорость и улыбаться встречному ветру. Мне не хотелось быть больше игрушкой в чьих то руках, пусть даже это руки судьбы. Не было во мне смирения, я был сам себе шах и господин, я грозил пальцем небу, я был возмущен, я не хотел быть белой подопытной мышкой. В таком суровом и решительном настроении я вернулся в лагерь и почти сразу увидел, что Сашка сосет ногу Рыжей, вокруг стоит толпа наших актеров во главе с режиссером и комментируют их действия. «Это что-то новенькое»,– подумал я,– «ставим порно что ли?». Как выяснилось, Рыжая нашла где то ухажера на мотороллере, они, счастливые и беспечные, гоняли по лугам, пока наконец какая то оса не укусила ее в пятку( Потому что Рыжая, конечно же, как истинный Деть Цветов, ездила босоногой). Ее новый ухажер быстро умчался в местный киоск за зеленкой, а наш Сашка предложил отсосать яд, под тщательным руководством нашей труппы. Все происходящее можно было коротко назвать «И смех, и грех», потому что народ частично сочувствовал Рыжей, частично ржал над гримасами Сашки, который давно и безуспешно пытался за ней приударить, а тут выдался такой случай. Рыжая боялась, что жало останется в ноге и просила «Сосать лучше», что вызывало новый взрыв хохота. Мы не услышали приглушенный звук мотора, поэтому все вздрогнули, когда вдруг в эту роковую минуту за нашими спинами раздался голос сорокалетнего «успешного» бойфренда. Рыжая мгновенно резко убрала ногу, из-за чего Сашке чуток прилетело по зубам и он застонал. «Тттты? К-какими судьбами? Ты же не собирался приезжать?»,– Рыжая судорожно одернула платье и поправила прядь волос. «Да вот, хотел вам тут вечеринку устроить, развлечь вас, но я вижу, что вы и без меня неплохо развлекаетесь». Он развернулся так круто, что, казалось, бахрома с его ковбойской куртки осталась висеть в воздухе, в режиме слоумо. Рыжая ринулась за ним, хромая и на ходу оправдываясь и щебеча, нелепо пытаясь обнять его за спину. Её руку он резко скинул и продолжал стремительно идти к машине. «Блин, ну почему, почему, что бы мы не делали, получается какой то отборный треш с вставками из мыльной оперы?!», – режиссер возмущенно всплескнула руками. Лысый мрачно хмыкнул: «Ладно бы это еще был сериал «Друзья». А то ж чистая «Санта-Барбара». Сашка радостно поддакнул: «С элементами порно». В этот момент на площадку перед палатками выехал мотороллер, размахивая бинтами и пузырьками: «Зелёнки не было! Есть спирт! Где она? Яд отсосали?» Мишка остановил незадачливого ухажера: «Тссс, ей как раз сейчас отсасывают мозг». «Ну, мозг у неё точно не самое сладкое»,– буркнул Сашка и Лунтик слегка треснула ему по губам. «Нееет, это не «Санта-Барбара», это «Тупой и еще тупее»,– задумчиво произнесла режиссер. Мотороллер трусливо смылся, кто-то продал в соседнем лагере рулон туалетной бумаги за пачку сосисок, все собрались у костра и принялись их жарить в мрачном молчании. Всем было понятно, что, скорее всего, стареющий ковбой простит Рыжую, тем более, очевидно, что ничего страшного не происходило – мы все из одной труппы, Сашка просто пытался облегчить ей участь, отсосать яд и тд. Но в воздухе висело какое-то общее ощущение искусственности этих отношений, чего то явно не из нашего села, чего то омерзительного и вместе с тем страшного. «Он же ей противен»,– вдруг задумчиво сказала режиссер. «Лишь бы она там долго с этой ногой по лесу не скакала, мне кажется, я не все убрал там»,– вздохнул Сашка. Лунтик откинулась на рюкзак: «Да ушш, полна «ж». Угораздило же его сюда примчаться. Сидел бы дома». «Ага, как почувствовал»,– кивнула Ленчик и передала мне горчицу. А я подумал, что все дело в том, что мы не умели продавать себя. Ни за будущие роли, ни за статус, ни за деньги. Никто из нас толком не умел и не хотел этому учиться. Рыжая первая, кто на наших глазах пытался «мутить» за будущие роли. Мы знали, что у них там толком ничего не было, но сам факт того, что она водит его за нос ради своей выгоды, ради «звёздной» карьеры, и то, что он рано или поздно может потребовать «плату», выбивал нас из колеи. Оставалось надеяться на врожденную хитрость Рыжей, а она была хитра, наша лисичка, хитра как никто из нас. Все продолжили есть в полном молчании, неизвестность давила. Кто-то продал сегодня свою майку за коробку красного дешевого «студенческого» вина, которое те, кто еще мог что-то употреблять, разлили по стаканчикам и молча цедили. Общее гнетущее настроение не поменялось даже под воздействием алкоголя. В этот момент, ковыляя и прыгая на одной ноге, в круг света от костра ввалилась растрепанная Рыжая: «Всё, развод!» Режиссер вскочила на ноги: «Что, поругались?». «Развод и девичья фамилия!»,– Рыжая яростно размахивала какой то веткой с шишками. Сашка подхватил на руки кричащую Рыжую и посадил к себе на колени, разглядывая ногу. Лунтик принесла салфетки: «Чо случилось? Он на тебя кричал?» Кто-то дал Рыжей воды, она, захлебываясь, пила и на этих словах чуть не поперхнулась: «Хуже! Он пытался меня ударить!». Сашка резко дёрнулся и вскочил на ноги, но Рыжая его быстро успокоила: «Спокоооойно! Ключевое слово: «пытался!». В итоге я ему двинула в челюсть!» На этих словах все выдохнули и начали аплодировать: нашу девчонку так просто не возьмешь. Рыжая была полным оправданием клички «Лиса», которую мы ей дали. Она была умна, хитра, изворотлива и вертела мужиками как хотела, обещая «райские наслаждения» в постели, но до постели никогда не доходило, она была знаменитая девочка –динамо. Ходили слухи, что первая её любовь разбил ей сердце, и с тех пор она мстила, но никто из нас не держал свечку, да и всем нам, в общем-то, было по фиг: мы любили ее не за это и никогда не обсуждали ничью личную жизнь, если только не нависала угроза безопасности, как сейчас, например. Сашка колдовал над ногой Рыжей, глядя на нее влюбленными глазами. Она ни разу не спросила про мотороллера(бедный парень на наших глазах стремительно летел во френдзону). Кто то затянул древнюю песню «На поле танки грохотали..», я было подумал, что после всего пережитого можно было бы спокойненько пойти в палатку и уснуть, как все нормальные, в общем то, люди, но опять что-то звало меня в путь. В моих черных подглазниках от недосыпа уже можно было утонуть. Я видел: в них плавали черные дельфины, блестя своими гладкими спинками под высокой белой безмолвной луной. Черное море плескалось в моих подглазниках. Там было всё. Я корил себя за недосып: ведь я был на отдыхе и не работал в офисе. И не выступал. Спектакль перенесли на завтра. Я не бухал. Не курил. Не обжирался. Я вел фактически здоровый образ жизни. Больными были только мои мысли о Ней. Они и выносили меня каждый вечер в неизвестном направлении. «Дурная голова ногам покою не дает»(с) Моя дурная голова не давала покоя ни моим ногам, ни моим рукам, ни телу, ни мыслям – ничему. Я, как привязанный осел, ходил по кругу. Круг уже был протоптан моими мучительными скитаниями, я знал почти каждую травинку, которую встречу на пути: сначала мост, потом навес из огромной вилки и ложки, потом «Презервативочная», открытая 24/7 с небольшой стайкой озабоченных, немного подальше так же круглосуточная лавка с жареными луковыми кольцами (моя тайная страстишка, ходил туда ночью жрать и не говорил никому), левее сырная, но там всегда было много народу. В центре круглый шатер с глинтвейном и прочими горячительными, нужно идти осторожно, иначе можно ночью наступить на тела молодых и дерзких кутильщиков, которые отрубаются там же где и пьют, недалеко от шатра, а утром там же и похмеляются. Кофейных точек было всего три и всех их я знал наизусть. Хотя я вру, вру вам, чтобы вы их не нашли: на самом деле их было 5, в последние дни появились 2 подпольных с турецким кофе. Но нет, сегодня я шел не туда. Прошел, почти переходя на бег, мимо остова корабля, который опять насиловали дети «детей цветов». Мельком заметил, что парус уже приказал долго жить. Пробежал мимо дискотеки в стиле гиперпанк – никогда их не понимал, олдскульные панки мне дороже: они хотя бы губы не красят. Выскочил на прямую и прибежал к обрыву. Вдали виднелись озера и бесконечные леса, наше палаточное «лежбище» находилось будто у матери- природы на ладони, а я сейчас смотрел на основание руки. От заката оставалась уже не краюшка хлеба, а алая крошка. Эта крошечка подмигивала мне из-за облаков, сообщая, что вот-вот исчезнет, а я весь напрягся и дрожал, как будто от этой крошки зависит моя жизнь. И вот. Закат исчез. Кончился. Солнце прекратило быть. Нет, оно где-то было, но здесь и сейчас прекратило. Перестало. Было и устало. Перестало быть. И я полностью ощутил горечь потери. Что? Какую запчасть выронили, когда делали меня? Что не положили? Какой криворукий Сборщик №3 собирал меня?! Почему я ощущаю такую горькую потерю из-за какого то грёбанного заката?! Там, позади меня, тысячи, десятки тысяч и сотни тысяч молодых людей пьют, веселятся, танцуют, совокупляются в бешеной страсти, прожигают свою молодость и празднуют лето, а я тут стою один, на краю обрыва и чувствую тоску за весь род человеческий. За что?! Что я сделал плохого?! Чем прогневил Бога? За что мне такая тонкая кожа, ну почему мне не выдали кожу потолще?! Где моя вековая броня?! Ну почему бездумно веселятся они, а страдать должен я?! На каждой, каждой, каждой вечеринке я чувствую экзистенциальную тоску и хочу забиться в угол. Это веселье так натужно, так бессмысленно. Это бесконечное хвастовство нарядами и гаджетами, это лайканье друг друга в соцсетях, это выставление напоказ шмоток, телефонов, планшетов, домов, яхт, детей. Они даже детей превратили в продукт. Заставляют их рекламировать одежду, выставляют их успехи напоказ, с пеленок бедный ребенок – просто разменная фишка в жестокой схватке его родителей за успех. Он еще не успел родиться, а его уже продали. Видео с родов ушло с лотка, фолловеры кричат «ура!», рекламодатели потирают свои липкие ручонки. Милое личико малыша принесет миллионы. И потом столько вопросов странных возникает, когда дети становятся подростками и хотят умереть. Ну да, и как же так получилось то, ведь все было хорошо, ведь всё было лучше некуда?!
