"Да-а… У меня тогда очень болела голова… А когда мы вернулись в гостиницу, ты загипнотизировал меня".
"Ничего подобного!"
"Да! Ты говорил, я помню, что у меня разглаживается лоб, веки тяжелеют и я не сержусь на тебя…"
"Идиот! Олигофрен! Имбецил! – ругал себя Шевцов, глядя в иллюминатор. – Боже, что я городил, какую чушь нес! Прав, не прав – какой в этом смысл? Прав тот, кто любит. И кто любит больше, тот больше прав…"
Мужчины не могут любить больше, потому что они трусливы. Свою трусость они называют гордостью.
Взгляд Шевцова вернулся к двухлетней Майе. Она сидела, удобно устроившись между отцом и матерью – двумя опорами ее мира.
"Она не знает, – подумал Виктор, – ее опоры шатаются, столпы рушатся… Или знает? Чувствует?"
"Хоть бы покачало, что ли?" – Он подошел к иллюминатору.
Когда качает, на душе становится легче – вроде чем-то занят.
"Садко" пересек Балтику, прошел Каттегат и Скагеррак и вышел в штормовое Северное море. В кают-компании смочили скатерти, чтобы со стола не летели тарелки. В обед по случаю качки подали супницы с кислыми щами, налитыми только до половины. Рядом с Шевцовым чинно сидела администратор Лариса, правая рука Дим Димыча; напротив по всем правилам английского этикета красиво и аппетитно ел щи Евгений Васильевич, старший пассажирский. Даже завидно… Со всеми предосторожностями Шевцов зачерпнул половник, но тут судно поднялось на крутую волну. Проклятая поварешка в его руке стрелой взлетела вверх, потом вдруг отяжелела и рванулась вниз, как налитая ртутью. Тяжелый половник с грохотом ударился об стол. Жирные щи брызнули на скатерть, на белоснежную рубашку старшего пассажирского.
Шевцов замер, красный от смущения, пот проступил на лбу. Но никто не улыбнулся и не проронил ни слова. Словно ничего не случилось, Евгений Васильевич молча ушел переодеться. Виктор тревожно скосил глаза на Ларису. Лариса сидела невозмутимо, скромно опустив глаза, и только родинка на ее щеке подозрительно вздрагивала.
Доктор просидел половину обеда, прежде чём решился во второй раз взяться за половник и налить себе полтарелки щей. Но проклятые щи и в тарелке не утихомирились, в них пробудились стихийные силы – сродни шторму вокруг судна.
Кое-как поев, Шевцов встал из-за стола и вдруг ощутил качку. Желудок со щами раскачивался в животе, как подвешенный за подтяжки. Он то взлетал к диафрагме, то проваливался куда-то вниз до самых колен.
Главный судовой врач забыл про свой чин и нашивки и рысью побежал в каюту…
В полночь, бледный, с тошнотой под ложечкой, Шевцов вышел на открытую палубу – освежиться. Дул девятибалльный ветер, низко над водой летели лохмотья облаков. Море было угольно-черным, со снежными гребнями волн. Такого моря Шевцов никогда не видел.
Ледяной ветер тугими кулаками бил в лицо, грозил сдуть, унести в море. Сквозь рваные тучи с сумасшедшей скоростью неслась луна. Она то озаряла угольную ночь и серебрила волны, то исчезала в густой черноте. Только огоньки встречных судов загорались и пропадали в. волнах.
Коченея на скошенной от крена палубе, Шевцов стоял, укрывшись за фальшбортом, и сквозь бегущие из глаз слезы смотрел на море.
Ветер, как плуг, оставлял на вздыбленной воде глубокие борозды. Все море было вспахано и дымилось от пены. Пенные полосы тянулись через море, змеились на гребнях волн и до горизонта прочерчивали черную воду.
"Садко" шел сквозь свист и рев ветра, упрямо расталкивая тяжелые волны. Высоко на мачте, по-орлиному раскинув крылья, антенна радиолокатора кругами прочесывала темноту.
Прячась от ветра, Шевцов поднялся на мостик. В рулевой рубке было темно, как в рентгеновском кабинете. Прижав к глазам бинокль, неподвижно застыл капитан. По мерцающему в темноте экрану локатора бежал светящийся луч, вспыхивали и загорались зеленоватым светом силуэты встречных и попутных судов. Зеленые блики падали на склоненное над экраном лицо Андрея Стогова, старшего помощника. Тревожная вахта. В проливе тесно – суда проходят узкости.
Утром показались низкие берега Голландии. Но пока не утих шторм, "Садко" держали на внешнем рейде, не разрешали войти в Маас. Наконец шторм начал стихать.
Теплоход прошел маяк и стал медленно втягиваться в широкое устье реки Маас. За бетонными дамбами лежала Голландия. Мимо проплывали неестественно аккуратные кирпичные домики и игрушечные поля. Скорее не поля, а газоны. На заднем плане, как декорации к "Дон-Кихоту", маячили ветряные мельницы.
На берегах канала стояли с удочками рыбаки в желтых куртках и одинаково равнодушно смотрели и на поплавки и на проходящие мимо суда: грузовики, огромные танкеры, контейнеровозы.
