"Так, – быстро решает Шевцов, окидывая пациента профессиональным взглядом, – общий атеросклероз, гипертоническая болезнь, стенокардия, возможно – предынфарктное состояние…"
Пациент бормочет что-то невразумительное. С третьей попытки главный врач начинает понимать… Вчера в ресторане старичок облил свой пиджак супом и теперь просит вывести жирное пятно с груди.
Шевцов возмущенно встает с кресла:
– Мы не выводим жирные пятна!
– Разве это не химчистка? – удивляется старичок. Василий Федотович, Вера и Тоня бессовестно хохочут. Торжественный момент безнадежно испорчен.
Второго пациента Шевцов встречает подозрительным взглядом. Это лысоватый англичанин средних лет, с бесцветным лицом и мешками под глазами. Он почтительно обращается к Шевцову:
– Очень сожалею, сэр. Нельзя ли попросить маленькую таблетку от головной боли?
– Отчего же маленькую, можно и большую.
– О, вы слишком добры, сэр!
Больной вдвое старше доктора, и от этого "сэр" Шевцову становится неловко. Но это англичанин, а для англичанина врач – всегда "сэр".
– Присядьте, пожалуйста, я измерю ваше артериальное давление, – говорит главный врач. – Ого! Двести на сто двадцать, да у вас гипертония! Вам когда-нибудь измеряли давление?
– Да. Но доктор ничего не говорил мне. Доктора никогда не говорят – они не хотят, чтобы мы много знали… Мне назначали таблетки, сэр.
– Какие?
– Не знаю. В аптеке писали только, как принимать и сколько они стоят.
Больного осматривает Василий Федотович. Он прикладывает стетоскоп к впалой груди, оттопырив нижнюю губу, задумчиво трогает дряблый живот.
– Да-а… Гипертонический криз! Вера, приготовь магнезию, дибазол и – в лазарет!
"Бедный старик! – жалеет Шевцов. – Круиз! Такому только в тропики… Ему бы лежать неподвижно, а он на своих ногах за таблеткой…"
Входит третий больной – грузный, с багрово-красным лицом, тяжело переставляя свои слоновьи ноги. Амбулатория сразу наполняется ароматом виски.
– Хэллоу, док! – весело кричит он с порога.
– Хэллоу, – без энтузиазма отвечает Шевцов.
– Я здоровый парень, док. У нас в Техасе все такие. Я здоров от бедер и выше. Моя беда – мои ноги. Все, что я пью, стекает в них.
Он садится и вытягивает на середину амбулатории толстые, как бревна, конечности в полосатых брюках.
– Что же вы пьете?
– Оу, только виски! Как все у нас в Техасе. Но я разбавляю содовой, сэр! У вас прекрасное судно! Бьютифул! Я делаю прогулку, и в каждом баре – виски энд сода.
– Восемь баров – значит восемь стаканов, – невольно подсчитывает Шевцов вслух.
– Иес. Оу, я забыл! В ресторане тоже – перед едой.
– Это еще четыре стакана…
– Но я разбавляю, док! Я не враг своему здоровью.
– Вы слишком много пьете. Ваше сердце не справляется…
– Ноу, ноу! Сердце о'кей. Почините ноги.
– Послушайте меня…
Шевцову все же удается убедить техасца. Направляясь к двери, он бормочет себе под нос:
– Я много пью… О да! Пить надо меньше… О'кей! Значит, не буду разбавлять!
Снова стук. В узкую дверь входят сразу двое: широкоплечий, костистый немец и маленький, толстый англичанин – настоящий Джон Буль. Обоим под шестьдесят. Они враждебно переглядываются и вместе подходят к столу, за которым сидит Шевцов.
Здоровенный немец незаметно оттирает Джона Буля в сторону. Тот отступает назад и съеживается в углу на стуле. Немец сердито смотрит в угол.
Вера дает немцу таблетку, и он уходит. Тогда англичанин вскакивает со стула и грозит ему вслед пухлым кулаком. Потом подходит к столу и с пафосом заявляет:
– Мало мы с вами громили этих бошей!
"Вот именно, мы с вами", – думает Шевцов, снабдив Джона Буля пачкой таблеток от укачивания.
Утренний прием закончился без единой реанимации. Шевцов вышел из госпиталя и задумчиво направился к лифту. В дверях вестибюля он чуть не столкнулся с Ларисой Антоновой. Оба остановились смущенные.
После первой встречи у трапа Виктор сторонился насмешливой "Моны Лизы".
А тут еще этот половник проклятых щей, разбрызганный по всей кают-компании. Снисходительное молчание соседнего кресла было хуже всего. Уж лучше бы она открыто расхохоталась. А этот эстет, пассажирский помощник? Он даже взглядом не удостоил доктора! Черт бы их всех побрал, воспитанных-перевоспитанных…
Между прочим – это точно! – Евгению Васильевичу было тогда особенно некстати, что его окрестили щами прямо перед синими очами Ларисы свет Антоновой. Судовая аристократия в кислой капусте!
А эта Лариса не проста. И каждый раз – другая. То строгое лицо и холодный тон, то волнами шуршащее платье и русалочий голос, то, как сейчас, вроде даже смущенная… Попробуй разберись в ней.
У Антоновой вздрагивали ноздри, она часто дышала – по-девчоночьи пробежала по трапу. Черный галстук, как живой, выгибался на груди и похож был сегодня на вопросительный знак. Глаза у нее блестели. Виктору даже почудилось в них какое-то волнующее многоточие…
Виктор только вздохнул. Во всяком случае, в форме она уже не казалась ему такой опасной…
– Простите, – извинился Виктор и замолчал. Надо было что-то говорить, легкими, шутливыми фразами разогнать смущение.
– Ну как, Виктор Андреевич, уже познакомились с судном? – нашлась она первая.
