Голландский врач маленькими глотками по-птичьи пьет водку. Смотрит на свой город. С некоторых домов ураганом сорваны крыши. Вырваны с корнем деревья, повалены фонари. На причале копошатся рабочие в желтых куртках.
Открывается стеклянная дверь, и с подносом в руке входит… Оля. На ней красное форменное платье с белой отделкой.
Она смущенно улыбается и здоровается с Виктором кивком головы. Форма смущает ее так же, как нашивки доктора. Шевцов удивленно таращит глаза на ее униформу. Ольгу не узнать.
– Ты где работаешь? – вполголоса спрашивает он.
– В баре "Белые ночи", – улыбается Ольга. – Приходите.
– Обязательно!
С фуражкой в руке в курительный салон входит озабоченный старпом Стогов, замечает смущенную Ольгу и останавливается:
– Вот это да!…
Оля краснеет, ее лицо становится такого же цвета, как платье. Андрей решительно направляется к столику доктора и садится на свободное место.
– Оля, можно чашечку кофе?
– Пожалуйста.
Старпом пьет кофе, позабыв размешать сахар, потом вполголоса спрашивает:
– Ты где работаешь?
– В баре "Белые ночи", – улыбается Оля. – Приходите.
– Обязательно, Олечка! – расплывается в улыбке Стогов.
В дверь заглядывает четвертый штурман Игорь Круглов. На рукаве у него голубая повязка вахтенного. При виде Ольги лицо Игоря вытягивается. Шевцова начинает разбирать смех.
Круглов как-то боком, осторожно приближается к Оле, и диалог повторяется слово в слово.
Начинается посадка пассажиров. У трапа, как на часах, стоит Круглов, строгий и неприступный, в глубоко надвинутой фуражке с длинным черным козырьком. Сейчас его вахта. Он вахтенный помощник – главное лицо на судне. Рядом с ним – коренастый, одетый по форме Саша Лесков. Легкий ветерок шевелит на его голове редкие белесые волосы. Форменную фуражку он не признает. У Саши за плечами факультет иностранных языков. Сейчас он в новой роли – дежурный переводчик.
Один за другим по трапу поднимаются пассажиры. Их чемоданы по ленте транспортера ползут на корму.
Две старушки медленно подходят к трапу. Одна из них, с палочкой в руке, подозрительно осматривает теплоход, тыкает своей клюкой в борт – проверяет, крепкий ли. Они слышат английскую речь Саши и, наконец, решают обратиться к нему.
– Сэр! Неужели у русских есть такие теплоходы? – спрашивает та, что посмелее, с клюкой в руке.
– Конечно, мадам! Вот он – перед вами. – Саша улыбается и показывает на огромную трубу с широкой красной полосой, серпом и молотом.
– И на этом теплоходе работают русские? – допытывается старушка.
– Совершенно верно, мадам.
– Тогда скажите… – она шепчет Лескову на ухо, – как же вы с ними уживаетесь?
– Прекрасно! – хохочет Саша. – Я и сам русский!
Старушки смущаются, потом, набравшись смелости, осторожно поднимаются по ступенькам трапа. Вслед за ними идут и другие пассажиры – больше пожилые и старики. Одного из них привезли к борту "Садко" на кресле-каталке.
– Ну и публика! – говорит Шевцов Саше. – Половину надо сразу класть в госпиталь.
– Это еще ничего. Тут как-то одного пассажира родственники на носилках внесли! Поставили на палубу и ушли. А он еле дышит, и на груди бумаги лежат: билет на судно и завещание – на всякий случай.
– Куда же у них медицинская комиссия смотрит? – удивляется главный судовой врач.
– Чудак ты, док. Какая комиссия? Думаешь, на них санаторные карты заполняют? Это у нас: отпускник хочет в Крым, чтобы поплавать вволю, а участковый врач скажет "нельзя" – и точка. Жаловаться бесполезно. А у них здоровье и жизнь – это частная собственность. Плати и куда хочешь валяй – хоть в тропики, хоть в Арктику, хоть черту в зубы. Лечение на "Садко" бесплатное, похороны с отпеванием за счет пароходства, и ни переживаний, ни родственных слез. Запомни на всякий случай: они это отлично знают. А ты должен довезти их живыми и здоровыми.
– И все-таки, Саша, это черт знает что!
Теперь каждое утро Шевцов открывал журнал амбулаторного приема пассажиров и записывал число и местонахождение судна: "24 декабря. Ла-Манш". Ниже страница расчерчена: фамилия, жалобы, диагноз, лечение…
Нужно признаться, что первого больного-иностранца главный судовой врач ожидал с большим волнением. Все было готово. Амбулатория сверкала. Накануне боцман собственноручно закрасил царапины и пятнышки на переборках, заметные только под микроскопом. Халаты накрахмалены. Лекарства разложены. Операционные инструменты простерилизованы заново. Тоня в десятый раз проверила свои ларингоскопы и интубационные трубки. Можно было подумать, что первый же больной войдет в госпиталь и тут же упадет замертво.
И вот первый день приема больных. Шевцов широкими шагами прохаживался от двери к иллюминаторам и обратно. Сестры стояли у стола и беспокойно перебирали лекарства. Один только Василий Федотович невозмутимо сидел под табличкой "Не курить" и попыхивал своей трубочкой.
И вот – робкий стук в дверь. Первый пациент! В амбулаторию, шаркая ногами, входит щуплый старичок в замшевом пиджаке и уже от порога тычет себе пальцем в сердце.
