– Стилбэнд, – рассказывает Дан, – ведет свое происхождение от там-тамов. Эти барабаны делают из нефтяных бочек, урезанных до разной высоты. Разрезанные бочки настраивают. Это делает мастер – настройщик с абсолютным слухом. Есть басовые "кастрюли", есть "кастрюли-теноры". Дно барабанов разделено на секторы. Каждый сектор от удара ладонью издает свой особый звук. В каждой "кастрюле" двадцать – тридцать нот. Варианты комбинаций барабанов и их возможности – почти бесконечны. Сейчас стилбэндом интересуются настоящие композиторы…
И Саша, и Виктор, и Борис уже не стояли, а помимо своей воли пританцовывали, отбивали ногами зажигательный ритм музыки, которую так легко и щедро складывали музыканты без нот и дипломов. Музыка летела над островом, простая и таинственная, как сам Тринидад.
Небо над океаном еще светилось, а остров уже окунулся в ночь, сгущенную электрическими огнями порта, ртутными лампами и неоновыми рекламами Порт-оф-Спейна. Шевцов и Лесков простились с Даном, а Борька взял с него слово приехать когда-нибудь в Ленинград…
Теплоход плавно отходил от причала. И экипаж, и пассажиры стояли на палубах. На берегу прощально рокотали барабаны.
Тринидад проплывал мимо борта, уходил к горизонту. За кормой зеленым светом горела кильватерная струя. Мириады мельчайших жителей океана вспыхивали в водоворотах потревоженной воды.
У края неба проплыл черный силуэт Тобаго, острова Робинзона Крузо. На высоком мысе загорался и гас огонь маяка. Казалось, седобородый островитянин в козьих шкурах, склонившись над огнем, раздувает сигнальный костер и машет рукой…
На следующий день после ужина в каюту главврача зашел недавно прооперированный боцман Коля Лебедев. Одетый в форменную куртку с четырьмя лычками, он держал в руке неглубокое блюдо, накрытое салфеткой.
– Виктор Андреич! – возмущенно говорит он, нахмурив до черноты загорелое лицо. – Вы только посмотрите, чем новый шеф-повар команду кормит!
Коля откинул салфетку. На блюде лежал кусок масла с черным пятнышком плесени.
– Так… – Доктор Шевцов рассматривает масло, даже нюхает его, хотя и так все ясно. Масло испортилось и в пищу не годится.
Боцман смотрит на Виктора испытующе. В синих глазах сомнение – как поступит главврач? Захочет ли он портить отношения с шеф-поваром, влезать в канительную и неприятную историю?
Шевцов молча надевает форму – с блестящими пуговицами и нашивками на рукавах. "Раз форма – значит война, – думает Лебедев. – На мирные переговоры так не одеваются".
Они выходят из каюты. За дверью, как часовой, стоит высоченный моторист с сердитым лицом – Вася Андрейчук, член группы народного контроля. Он из машинной команды, а с "машиной" – все знают – лучше не связываться.
Машинная команда держится особняком. Работа у них тяжелая – в шуме, в грохоте, в духоте. В машине – как в шахте. Они спускаются в гудящее нутро теплохода и после вахты вылезают оттуда усталые и грязные, в промасленных комбинезонах.
Дневальный не заворчит, если моторист невзначай оставит черные следы на светлом линолеуме. Молча возьмет швабру и вытрет. В столовой над их столами самодельная надпись крупными буквами: "МАШИНА". На их места никто не садится, даже если свободно – не советуют.
Палубный матрос забежит в столовую, съест что дадут и пойдет дальше – докрашивать надстройку или скатывать палубу. А мотористы заваливаются всей вахтой, усаживаются важно, как в ресторане, придирчиво осматривают сервировку. Едят обстоятельно, неторопливо. Если что не так, требуют старшую буфетчицу тетю Дусю, и Вася Андрейчук говорит глубочайшим басом: "Вы что это, тетя Дуся, тут поставили? Кого вы кормить собираетесь – балерин? Библиотекарей? Или, возможно, машинную команду?"
Сегодня тете Дусе тоже попало, хотя вина тут была не ее.
Машинная команда всегда постоит за себя. И не только в столовой. На собраниях дружно голосуют за своих кандидатов и спорят до хрипоты, невзирая на лица. На соревнованиях – канат перетягивать – любых здоровяков с места стянут и проволокут по всей палубе…
Дверь в бюро шеф-повара была закрыта. Андрейчук стукнул в дверь и повернул ручку. Шеф-повар в белой куртке сидел за столом и ел пельмени со сметаной, приготовленные по спецзаказу. Лысоватая голова на толстой шее повернулась к двери.
– Ну, что еще… – начал он недовольно, потом увидел боцмана и замолчал, потом увидел мундир главврача, положил ложку и встал из-за стола.
– Слушаю вас, – обиженно произнес он, как человек, которого по пустякам отрывают от важного дела.
– Это мы тебя слушаем! – рявкнул у него над ухом Андрейчук. – Чем кормишь команду?!
Шевцов смотрел на тяжелую мешковатую фигуру шефа и не мог вспомнить его имени и отчества. Шеф-повар был новый, старый ушел в отпуск на четыре месяца – за два года сразу.
– Фаддей Петрович… – начал главврач.
– Слушаю вас, – тут же почтительно вставил шеф. Глаза его тревожно косили на Андрейчука.
"А, черт, не Фаддей, а Филипп", – вспомнил доктор.
– Скажите, Филипп Петрович… вы проверяете качество продуктов?
– Как же – в обязательном порядке! И доктор ваш тоже проверял, вот и подпись его.
