Нельзя, наконец, не остановиться на вопросе супружеских отношений. Когда советская власть кончится и придется приводить в порядок все вновь создавшиеся при ней правоотношения, трудно будет разобраться, кто чья жена и кто чей муж, потому что многие за это время, пользуясь простотой советского законодательства, по нескольку раз успевали жениться и выходить замуж с ведома или даже без согласия противоположной стороны. Семейные устои за четыре года сильно расшатаны. Двоеженство и троеженство не представляют редкого явления, и это не только в чисто коммунистической среде, но даже и в кругах интеллигенции. Разврат царит широко. Конечно, в связи с тяжкими условиями эмигрантской жизни, за границей много наблюдалось уродливых и очень грустных явлений, о которых, между прочим, усиленно кричали советские газеты и, пожалуй, русских эмигрантов, знающих константинопольскую жизнь, теперь многим не удивишь, но для рядового иностранца с трезвыми взглядами на жизнь, должно казаться совершенно непонятным то, что теперь происходит во многих семьях в России. Я сам знаю, как доведенные до отчаяния многие молодые женщины, мужья которых бесследно пропадали во время какого-нибудь из белых "исходов", говорили: — "Что же дальше ждать? Интервенция прекратилась. Помощи ждать неоткуда. Мужчина может еще словчиться, устроить свою жизнь при помощи спекуляции и службы. Женский же труд поставлен в такие условия, что на него долго не просуществуешь. Остается лишь спекулировать на том, что есть, — пока оно не ушло: молодость и красота. Раз они в спросе, остается только подороже продать их, выйдя замуж по-советски за какого-нибудь комиссара и высасывая из него то золото и те бриллианты, которые к нему Бог весть каким путем попали. Конечно, это не брак — это равносильно прежнему понятию "на содержании", но что же делать, если нет никаких других способов бороться за существование? Если только таким путем можно обеспечить жизнь себе и своему ребенку и наслаждаться теми минимальными ее благами, которые можно получить за деньги. Что же касается житейской морали, то ведь это тоже вещь относительная. С разбойниками и предателями честные государства заключают мирные и торговые договоры, назначают к ним представителей. Значит все относительно. Цель оправдывает средства. А до будущего… Что говорить о нем, если неизвестно, когда оно настанет? Хоть день — да мой!" — вот та несложная, но глубоко трагическая точка зрения на жизнь, которая под влиянием общего повреждения нравов в Советской России начинает складываться в психологии новой русской женщины. Таковы, примерно, те мысли, которые назойливо лезут в голову женщин, ранее привыкших блистать в обществе, привыкших к поклонению себе и своей красоте, а теперь ничего не видящих вокруг себя изо дня в день, кроме голодной нужды и забот о хлебе насущном да перловой каше. Увы, постепенно такие логические построения мысли приводят и к определенным действиям. И в результате — сколько теперь в России таких милых и погибших с точки зрения общей морали созданий из бывших буржуазных семейств, которых, по-моему, не обличать нужно, а искренне жалеть!
Когда в Западной Европе появляется какой-нибудь вырвавшийся из Совдепии русский, его расспрашивают о настроении масс в Советской России, о характере их, об их чаяниях. Точно так же и в России получившего каким-нибудь чудом из Европы письмо непрерывно атакуют знакомые, жаждущие иметь примерно те же сведения относительно зарубежной жизни. Счастливец, обладающий возможностью удовлетворить это чувство любопытства, сообщает: Н.Н., выбравшись из России, живет в Париже, видится со многими hоmmеs d’étаt[114]. Он сообщает мне определенно, что за границей чаша терпения переполнилась; большевистского режима, грозящего опасностью для всей Европы, никто не переваривает, и что в ближайшем времени ожидается предъявление Совнаркому ультиматума и проч. Через день вы встречаете другого знакомого, который вам сообщает, что им получено известие от Б. Последний пишет, что общественное мнение Франции заинтересовано больше скачками, боксом и театрами, а русским вопросом никто не занимается. Через некоторое время опять, уже от третьих лиц, слышишь другую оценку царящих за границей общественных настроений: был грандиозный базар; в концертном отделении — колоссальный успех всего русского. Было заседание в Сорбонне, посвященное русским. Сколько горячих слов высказано по адресу России! Сколько подано новых надежд! Ждите скорых перемен! и т. д.
