Прибыв на вокзал, мы стали придумывать, что делать дальше. Широкие полномочия коменданта эшелона, к которому мы присоединились, были внушительными только в Новороссийске. Здесь же с ними никто не хотел и считаться. Эшелону предложили ждать очереди посадки, а желающих уехать на вокзале была такая масса, что можно было рассчитывать провести на вокзале несколько дней. Опасаясь, что нам четверым будет еще хуже без комиссара, мы решили его обрабатывать дальше и отправились в один из ресторанов, которые в то время в Екатеринодаре еще не были закрыты. При выходе из вокзала часовые спрашивали документы. При этом вокзальная Чека многих задерживала. Предъявленный же мною паспорт, хотя и не имел признаков пропуска, почему-то произвел хорошее впечатление, и меня свободно пропустили.
Когда мы возвращались из ресторана обратно, наш комиссар был всецело на нашей стороне и обещал сделать решительно все, чтобы повезти нас дальше. Придя на вокзал и проходя через его здание, я впервые видел картину, которая меня поразила, но к которой я впоследствии в Советской России вполне привык. Все залы, в буквальном смысле слова, были завалены людскими телами, которые покрывали их сплошным ковром. Лежали на шкафах, на балюстрадах, друг на друге в проходах и просто на полу. Между тем приходилось идти по этому морю людей, поминутно оступаясь и рискуя упасть. В буфете, который раньше всегда был завален закусками, теперь можно было лишь с трудом получить одну тарелку какой-то черноватой бурды.
Наш комиссар тем временем навел справки и установил, что поезд на Ростов, с которым мы могли бы двинуться в путь, отходит в тот же день вечером. Какими-то неведомыми путями ему удалось выхлопотать для своего эшелона особую теплушку. Нас он таинственно провел куда-то на запасные пути к одиноко стоявшему товарному вагону и предложил нам немедленно в него погрузиться без билетов со всеми вещами и ждать, что мы и сделали. Через час томительного ожидания, — в полной темноте, ибо тем временем уже наступил вечер, — началось составление поезда. Нас то отцепляли, то прицепляли по несколько раз и, наконец, подвели к станции. Услышав где-то поблизости голос нашего комиссара, мы обрадовались. Он отпер вагон (погрузив нас, от повесил на вагон свой замок и запер нас на ключ), и, наконец, мы увидели свет фонаря.
Станционные агенты Чеки проверяли по списку нашего эшелона количество лиц, подлежавших погрузке в этот вагон и поодиночке их пропускали. В самый вагон они, по счастью, не заглянули. Мы забились в самый угол и в большом волнении дожидались результатов. Наконец, проверка окончилась, и контроль удалился к следующим вагонам.
В темноте, при слабом свете одного огарка, трудно было разглядеть лица, видно было только, что какие-то люди шмыгали взад и вперед из вагона, и что он постепенно наполнялся вещами и людьми. Вместо вечера поезд отошел лишь на следующее утро. В вагоне оказалось около 35 человек. Значит, в него, все-таки, сумели проникнуть посторонние. Один из моих спутников узнал в числе вновь попавших своего знакомого и, указывая на него, шепнул мне, что это — видный донской генерал, лежавший в сыпном тифе при эвакуации Новороссийска и потому не смогший выбраться со всеми, теперь же под видом ветеринара с другим офицером пробирающийся к себе на Дон.
Наш комендант почему-то счел нужным привязаться к одному из новых пассажиров и предложил ему покинуть вагон, так как он не из состава эшелона. Между ними начинается длительная перепалка. И тот, и другой повышают тон, стараясь запугать друг друга своей коммунистичностью и весом в партии. Наконец, для вящей убедительности, наш комиссар вытаскивает из кармана револьвер, направляя его на спорщика. Этот аргумент оказывается сильнее всех других, и тот сдается, покидая вагон на одной из ближайших станций.
Днем мы бесконечно стоим на узловой станции Тихорецкой. Наш вагон не трогают, но остальные весьма основательно пересматриваются чекистами. В воздухе висит площадная ругань, слышен бабий визг. Кое-кого схватывают и арестовывают. Мешки с мануфактурой у многих отбирают. От нечего делать выхожу на станцию. Та же грязь. Всюду коммунистические плакаты, листовки, воззвания, портреты новых кремлевских владык. Около перрона стоят лишь теплушки или сплошь исковерканные классные вагоны. Зато на запасных путях много вагонов первого класса и довольно чистых, обращенных в жилые помещения.
Через некоторое время выезжаем и сравнительно быстро доезжаем до предпоследней станции перед Ростовом — Батайска. К ужасу своему, видим, что мы буквально покрыты вшами — явление в Советской России обычное, так как вагоны, очевидно, никогда не дезинфицируются. Уже темнеет. На этой станции — опять основательная проверка документов. Кто-то сообщает, что Батайская чрезвычайка в последнее время весьма свирепствует, стараясь ловить буржуев, не успевших скрыться через Новороссийск и теперь возвращающихся обратно на Ростов и далее.
