Наш комиссар поэтому принимает свои меры предосторожности. Он становится перед выходом, рекомендует всем молчать, не зажигать света, и ждет прихода властей. Наконец, по лязгу оружия, мы слышим, что контроль подошел. Пытаются войти, но наш комиссар не пускает — "Все свои, не беспокойтесь, вот мандат и списки. Посторонних никого". — Сердце у нас стучит. Волнуемся, а вдруг как войдут. Один солдат все же вскакивает в вагон. Оглядывает всех, пытается считать число сидящих, но ему говорят, что некоторые уже сошли в первый момент, пока к каждому вагону не подошли часовые.
— Да не беспокойтесь, тут все советские служащие, — говорит ему кто-то.
— То-то же, — замечает чекист, спрыгивая из вагона, — а то тут много белогвардейской сволочи таскается в последнее время. Так нам наказ даден их ловить!
Скоро поезд трогается, и мы доезжаем почти до моста через Дон. Дальше путь так забит вагонами, что в Ростов из нашего состава уезжает только один вагон с какими-то крупными большевистскими деятелями, прицепленный в Екатеринодаре, а нас бросают на путях, кто говорит — до ночи, кто — до утра. Постепенно многие разбирают свои пожитки и пешком пускаются в Ростов. Нам приходится ждать до утра, потому что с нами слишком много вещей.
Утром вагоны почти пустые. Все уже успели разойтись. Когда поезд останавливается у семафора, около переезда, недалеко от станции, я и мои спутники предпочитаем покинуть вагон, складываем вещи и переносим их в ближайшую будку, потом нанимаем каких-то носильщиков, которые берутся нести нашу поклажу. Еще рано, город спит, и мы благополучно по боковым улицам добираемся до дому.
Летом 1920 года мне по делам пришлось поехать в Азов. Желая познакомиться с условиями речного транспорта, я взял специальное служебное удостоверение на проезд в Азов на пароходе. Последним этапом всех мытарств для получения билета служит местная водная Ортчека, которая выдает пропуска. Отправляюсь за этим пропуском и делаюсь свидетелем следующей любопытной бытовой сценки, характеризующей служебные отношения в специфических советских учреждениях. Чека помещается в грязной большой комнате старой гостиницы для приезжающих. В ней находятся несколько молодых людей в матросках и кожаных куртках, которые открыто играют в карты. Осведомляюсь, могу ли я получить пропуск в Азов.
— Подождите, еще не пришел уполномоченный, — следует краткий и вразумительный ответ.
Приходится терпеливо ждать. Действительно, немного спустя появляется некто, должно быть, сам уполномоченный, которого другие сотрудники Чеки, однако, попросту величают "Митькой". Он просматривает документы у ожидающей его публики. Некоторым милостиво выдает пропуск, другим категорически отказывает. Не стесняясь присутствием женщин, один из агентов Чеки громко заявляет:
— А ну-ка, Митька, махни пропуск моей б… Лидке. Ей что-то хоцца прокатиться в Азов.
Пожелание его немедленно удовлетворяется уполномоченным. Через некоторое время я, получив разрешение на поездку, спускаюсь к Дону.
Много пустых барок, выброшенных на берег, растаскиваемых на дрова. Пристаней нет; они разваливаются, не ремонтируясь. Вдоль берега стоят несколько пароходиков с реющими в воздухе полинялыми красными флагами. Солнце палит нестерпимо, и публика, которой набирается очень много (канун воскресенья), не знает, куда спрятаться от палящей жары под открытым небом. На пароход решительно никого не пускают. Наконец, прибывает контроль, просматривающий пропуска и ловящий безбилетных. Начинают пускать на пароход. Пока вновь удалось навести порядок, все безбилетные и бездокументные уже успели проникнуть на пароход. На пароходе уже все углы забиты людьми. Жара, в особенности в центре парохода у машины, такая нестерпимая, что пот со всех льет ручьями. А народ все прибывает и прибывает. Не только что яблоку негде упасть, но и перышку не найдется места в этой сплошной массе распаленных, с трудом дышащих людей.
На палубу, до минования пароходом железнодорожного моста через Дон, никого не пускают, опасаясь покушений. Все молят об отправлении парохода, а он, как назло, все стоит и стоит. Наконец, раздается свисток, и мы двигаемся в путь. Некоторые продолжают прыгать с берега, пока мы отваливаем. Кое-кто остается в воде, и спасательная лодка, стоящая наготове, их вылавливает. Несмотря на движение парохода, жара не уменьшается. Со многими делаются обмороки. Слышатся уже слезы и сетования, что того или другого обокрали, утащили портмоне, мешок и т. п. Когда мост пройден, новая толпа устремляется по трапу на палубу. Немногим счастливцам это удается. Я случайно очутился на палубе, и, сняв, как и все, с себя, что только возможно, развешиваю и расстилаю, подобно другим пассажирам — многие предметы моего туалета по краю парохода, так как они приобрели такой вид, будто бы их долго и основательно мочили в кипятке. Погода чудная. Настроение у находящихся на палубе меняется к лучшему. Многие знакомятся. Завязываются общие беседы. Я разговорился с помощником капитана, который уже несколько лет плавает по Дону.
