Как по мановению волшебной палочки, все мы сразу затихли. Иногда лишь кожух звякнет, загремят стальные пластины, да послышится бряканье гаечных ключей и пассатижей, скрипнет какой-нибудь болт или винт, зашелестит обмотка. Иногда вдруг зазвенит змеевик от случайного прикосновения ключа. За спиной у себя я слышал шумное дыхание Миши, словно он мне дышал в шею, а передо мной посвистывал Яни Шейем, тихо, себе под нос.
Все мы оказались в равном положении, предоставленными сами себе. Отвратительное начало ночи как-то отодвинулось, да и жар недавних стычек остыл. И я уже тоже больше не думал ни об оставленном дома очаге, о докучливом брюзжании Орши, о хныканье маленького Тера, ни о треклятой гидре своих забот; и в голове у меня, часто обуреваемой сомнениями, пляшущими в ней, как чертенята, какой-то безумный танец, сейчас существовала только система труб, только винты, муфты, опорные устройства, группы клапанов, приборы. Внезапно это стало для меня самым важным на свете: я должен также чисто освободить полость клапана, как оперирующий хирург. Мои мысли были сосредоточены лишь на том, чтобы ровно настолько ослабить крепление, чтобы аккуратно извлечь регуляторы потока, подводные трубки, сигнализаторы, не нарушив при этом всей арматуры.
Вот уже три-четыре года, как мы выпускаем агрегаты этого типа, правда, небольшими сериями и эпизодически. Помню, какое всеобщее недоброжелательное отношение было к ним поначалу в бригаде. Они требовали много мелкой и точной работы, а нормы на нее устанавливались очень скупыми. Агрегаты приходилось компоновать из многих составных частей, и сам агрегат в конечном итоге состоял из нескольких элементов. В этом еще не было бы ничего особенного, но, поскольку заказы на них поступали редко, возни и беготни с ними было соответственно больше. Всегда чего-то не хватало, а то, что было под рукой, зачастую не годилось. Из десяти деталей три, как правило, приходилось нам самим либо ремонтировать, либо восполнять. Либо пускаться на поиски таковых.
Канижаи отложил в сторону трубные клещи и, пройдясь по нашему ряду, посмотрел, кто чем занят, что успел, не обнаружился ли где какой непорядок. Потом довольно хмыкнул. Остановился позади меня. Я повернулся и подмигнул, ему: мол, спокойствие, батя, все в порядке, скоро закончу. Он потер подбородок и пустился в мудрствование:
— Заметь себе, Богар, что не только у человека или, допустим, у животного есть душа, но и у каждой машины, у каждого механизма. У них есть какая-то своя внутренняя сущность. Уловил, о чем я говорю?
— Уловил. На повестке дня святая троица Канижаи: ты — Отец, а я — Сын…
— Я о душе говорю.
— А душа в данный момент не функционирует, потому как разобрана.
— Шутишь, Богар. Все вы такие, нынешняя молодежь. А жаль. Для вас нет ничего святого. Отдаешь вам свое сердце и впустую…
— Напишите каменные скрижали и передадите нам.
— А скажи, Богар, тебя вообще интересует что-нибудь серьезное, выходящее за рамки обычных будней? Что-нибудь иное, нежели жизнь сегодняшним днем?
— Интересует, батя. Например, твои проповеди. Они меня делают по-настоящему счастливым.
— Нет, ты — безнадежный случай. Не понимаешь существа.
— Тебя что-нибудь, наверное, очень огорчает, раз ты так отводишь душу с нами.
— Ну ладно, дружочек, не будем насиловать то, что не идет… Когда закончишь с этими, возьми мой агрегат — у меня осталось только клапаны извлечь.
— О’кей, шеф, будет сделано.
— А потом демонтируй на всех агрегатах таблички с надписями — мы получим другие этикетки.
— Так они же заклепаны, батя.
— Ну и что, ты уже не можешь сорвать заклепку?
— Ну, если только в этом дело…
— Но будь осторожен, сынок. Ни табличка, ни кожух не должны быть поцарапаны.
Миша Рагашич встал, потянулся, сообщил, что закончил работу по разборке и что неплохо бы сейчас выпить чашечку черного кофе. Пузатый дядя Руди обычно варил кофе. И Миша направился в сторону ворот, чтобы заказать кофе, предварительно собрав с носа по два форинта. Дядя Руди, правда, продавал чашечку двойного кофе за один форинт пятьдесят филлеров. Остальное шло на организационные расходы, то есть в пользу Миши. Впрочем, он их заслужил, так как ему пришло это в голову первому.
Постепенно ночь пошла на убыль. На востоке, над горизонтом стали прорисовываться пурпурные полоски, обещая, что сегодня будет и солнце, а не только электрический свет.
У передних и тыльных торцов павильонов были смонтированы пожарные лестницы, ведущие на крышу. И вдруг вижу, что по фасаду первого павильона поспешно карабкается к высотам рая Миша Рагашич. Остановившись на краю с широко расставленными ногами, спиной к ночной темноте, Миша выглядел так, словно и не стоял на крыше павильона, а плавал в лунном свете и туда орал нам через стройную вереницу павильонов:
— Канижаи-и! Эй, батя! Канижаи-и!
Батя явно разъярился:
— У, разбойник! Слезай оттуда немедленно!
— Не бойся за меня, батя. Тебя к телефону. Срочно!
— Кому взбрело в голову звонить сюда на рассвете?
