В науке это называется «перенаправление агрессии». Агрессия спонтанна, внезапна, живые существа не могут ей управлять, но что делать, если агрессия опасна для самого агрессора или его вида? Хитрая природа, эволюция придумала выход: перенаправить ее на безопасный объект. Типа как пнуть камень вместо обидчика. Кровь Болотина кипит, он видел свои будущие фотографии на разворотах журналов, но мозг его вместе с инстинктами подсказывает, что драться с милицией, наверняка уже успевшей вызвать подкрепление, глупо и опасно. Он уже позабыл, что пришел сюда за деньгами, он чувствует себя революционером на баррикадах, партизаном, пускающим под откос фашистские поезда, Че Геварой, Сапатой и Эбби Хоффманом одновременно, он стал борцом за свободу и песней этому борцу. Он твердо уверен, что не отступит ни на шаг, что он готов погибнуть ради идеи... Хотя, конечно, драться с ментами было бы глупо. Нет, ну действительно глупо. И тут какой-то мальчик, на вид лет пятнадцати, особенно рьяно кричавший «бей мусаров», внезапно икает, краснеет, замирает на секунду и блюет на Болотина и девочку, стоявшую рядом с ним. В следующее мгновение Болт уже нещадно лупит парня изо всех своих, не таких уж и больших, сил. Болт дерется на баррикадах и побеждает, Болт защищает честь женщины, Болт в свете фотовспышек – Болт счастлив. Бедный маленький панк так и не успел понять, как же так произошло, что его кумир так жестоко его отметелил.
К этому моменту мы уже собрали все вещи в машину и кладем Лёньку в багажник. В салоне место закончилось, а Лёньке явно все равно, где ехать, он спит и так и не проснется до самого поезда. Мы оттаскиваем Болта от маленького панка и запихиваем его в машину. Он порывается выскочить обратно, грозясь продолжить свою битву. Когда он окончательно нас достает, мы отпускаем его со словами, что оставляем его тут, а сами едем. Тогда он спокойно усаживается на заднем сидении. В воротах парка на выезде мы разъезжаемся с двумя автобусами с ОМОНом. В самом парке посетители концерта готовятся к встрече: кто-то прячет под деревьями алкоголь и наркотики, чтобы не попасться с ними ментам, кто-то собирает камни, чтобы кидаться в окна милицейских машин. Наша тачка несется к железнодорожному вокзалу. Болт рассказывает, как он дрался с ментами, Лёнька спит в багажнике, Лелик с Димоном смотрят в окно. Мы чувствуем себя убегающими с поля боя, хотя битва была нелепа и обречена на провал, а впереди у нас множество концертов и городов. Но все же мы сбежали. Мы чувствуем себя вовремя и очень мудро убежавшими с поля боя, от этого как-то грустно.
Мы едем в поезде. Когда ты играешь в панк-группе больше десятка лет, плацкартный вагон становится тебе родным. Ты начинаешь встречать знакомых проводников, можешь ночью с закрытыми глазами дойти до туалета, перестаешь замечать, что стены засалены, а окна немыты. Ты точно знаешь расположение полки по номеру. «Место тридцать семь», – говорит тетя в окошке, передавая тебе билет, или «37» высвечивается на мониторе терминала, – ты улыбаешься им в ответ. Конечно, тридцать семь – боковая возле туалета. Последнее место, которое остается, когда все остальные уже проданы, место, которое достается тебе, потому что ты или организаторы забыли вовремя купить билеты. Когда ты играешь в панк-группе, место 37 – это твоя кровать в спальне с тумбочкой и ночником. Впереди концерт, позади концерт, по бокам мелькают в окнах поля и деревья – Русь-матушка. Под тобой место тридцать семь, над тобой – тридцать восемь, храпит какой-то хмырь, не дает уснуть.
