— А теперь сделай этот тест. Хотя, учитывая двухмесячную задержку, я бы сказала, что нет особых сомнений, — крикнула ей вслед Франческа. — А потом позвони ему. Если будешь продолжать в том же духе, когда он узнает? Когда у тебя отойдут воды? Позвони ему и спроси, где он. А если поехал искать меня, в чём я очень сомневаюсь, дай мне трубку, и я скажу, чтобы он катился к дьяволу. Мне не нужен никто, кроме Байрона. И раз уж я не могу заполучить его, то на хер всех мужчин.
Пенни использовала все тесты, что входили в комплект. Три. Бесспорно положительные. Линия, обозначающая беременность, была настолько резкой, что казалось, она вот-вот закричит: «Эй ты, нет смысла ходить вокруг да около! Ты капитально беременна! Перестань валять дурака и действуй!
С сердцем в смятении от такой уверенности Пенни опустилась на диван, словно пьяная.
— Что же мне теперь делать? — пробормотала она, обращаясь в основном к самой себе.
— То, что я тебе уже говорила. У тебя нет выбора.
— Я позвоню Маркусу, если ты позвонишь Байрону.
— Я не намерена этого делать. Ему будет лучше без меня. Его бабушка — старая стерва, но она права. Я ему не подхожу.
— Злые старые стервы никогда не бывают правы. Она просто хочет, чтобы внук женился на ком-то с деньгами. Если бы ты была психопаткой, но принадлежала к высокопоставленной, богатой семье, ты бы ей понравилась, даже если бы ходила в смирительной рубашке, с петлей на шее и топором посреди черепа. Моя бабушка Барби, которая была совсем не злобной стервой, говорила, что любовь — это чудо, под любым небом, в любом возрасте, даже между, казалось бы, несовместимыми людьми. Напротив, почему-то именно между абсолютно несовместимыми людьми. Чудеса феноменальны, верно? Приговорённые к смерти создания внезапно исцеляются и возрождаются. Если это может произойти с телом, то почему не с душой? — Всё ещё удивляясь себе и той простой фамильярности, с которой она говорила, Пенни рассказала Франческе историю дома, Томаса и Барби, их связи, пережившей непогоду и бурю. — Барби утверждала, что вначале зло шумит сильнее, его адский грохот перекрывает более сладкую песню добра, и его тень длиннее. Но это лишь видимость. Ибо не тень повелевает, а свет. Именно свет решает, как долго будет жить тень. Свет — это дирижёр, который иногда подвергает нас испытаниям, заставляет много практиковаться, доводит до крови кончики пальцев на струнах скрипки, на клавишах фортепиано, изнуряет наши лёгкие на трубе, но не из жестокости, а для того, чтобы в конце концов музыка стала совершенной. И ничто не происходит случайно. Прежде чем отказаться от возможности стать частью чуда, стоит подумать и дать свету шанс.
Франческа взяла Тигра на руки и нежно погладила.
— Это про тебя, — прошептала она. — Ты идеально подходишь Маркусу. Вот почему я тебя ненавидела. Как только увидела тебя в тюрьме, я поняла, — ты развеешь туман, в котором он живёт. Мордашка грёбаного ангела.
— Это я? Мордашка грёбаного ангела?
— О да, ты, с ореолом старинной картины, со своими глазами без малейшего намёка на тьму. Мне до смерти была ненавистна уверенность в том, что ты можешь сделать Маркуса счастливым, и я пыталась поиметь тебя, потому что меня больше заботила моя боль, чем его надежда. Мне хотелось, чтобы ему хватало моей тьмы. Думаю, судьба мстит мне, давая попробовать моё же лекарство.
— Возможно, так и есть, — уверенно заявила Пенни. — Но теперь ты его приняла. Попробовала и поняла, как это плохо. Ты выучила урок, ты раскаиваешься. Дирижёр будет доволен. Можешь играть свою мелодию без всякого страха, потому что теперь ты больше не в темноте.
— Но Байрон не любит меня, я просто… просто вызываю у него жалость.
— Это то, что думаешь ты, и то, во что пыталась заставить тебя поверить карга. Но ты не знаешь, правда ли это.
— Точно так же, как ты не знаешь, правда ли, что Маркус больше не хочет тебя.
— Думаю, нам нужно разобраться с фактами. Жить в сомнениях — это пытка. Если я буду продолжать в том же духе, то потеряю вес ещё больше, и ребёнок родится маленьким, как гном, и худым, как ствол кипарисового дерева.
— Если это ребёнок Маркуса, то я сомневаюсь в этом. А если ты внучка Томаса, то сомневаюсь ещё больше. Судя по фотографиям, которые вижу на каминной полке, он был крупным мужчиной. Со всей этой генетикой выйдет отличный малыш.
— Или малышка, похожая на Фиону из «Шрека».
Они вместе спонтанно рассмеялись, а затем посмотрели друг на друга со взаимным изумлением.
— Кажется, я больше не ненавижу тебя, — сказала Франческа.
— Я никогда не испытывала к тебе ненависти.
— Потому что ты грёбаный ангел.
Пенни снова рассмеялась.
— А теперь вот что я тебе скажу. Байрону позвоню я.
— Ты?
— Да, хотя бы для того, чтобы сказать ему, что с тобой всё в порядке. Так, он перестанет думать, что ты утонула в Атлантическом океане с камнем на шее.
— Хм… хорошо. Хотя не думаю, что ему есть до этого дело, и…
— Ты чертовски упрямая.
— Он тоже постоянно так говорит.
— И что потом?
