В этот момент стол, на котором она танцевала, накренился, как распиленное бревно, и рухнул на пол. Франческа даже не вскрикнула, лишь выглядела ошарашенной. Она издала придушенный смешок и отпустила себя, словно ей было всё равно, поранится ли она, словно даже не осознавала, что падает.
Он поймал её на лету.
Байрон держал её на руках с такой решительностью, что никто не подошёл, чтобы спросить, понять, сделать. Все продолжали смеяться, думая каждый о своём, о тупом веселье. Кто-то сдвинул стол, пока Байрон продвигался к выходу, и чьи-то танцы возобновились в другом месте. Эрик ничего не заметил, он был слишком занят поглощением пива.
А Байрон, с этим раненым ангелом, который, казалось, смеялся, чтобы не заплакать, с этим телом, созданным находиться в его объятиях в идеальном соответствии, вышел из дома с ощущением, будто Фредди Меркьюри хотел послать ему в этот вечер точное сообщение, которое не переставало его пугать.
Опять же не потому, что оно было ужасно, а потому, что было прекрасно.
При мысли о том, что она здесь, на его диване свернулась калачиком, как бездомная кошка, наконец-то нашедшая тёплый угол, Байрон случайно закрыл глаза, оказавшись между кошмаром и сном. Он мог бы подняться наверх, в свою постель, но остался рядом с ней на другом диване, укрыв её пледом. Время от времени Байрон вскакивал и смотрел на неё, опираясь локтями на бёдра, положив голову на руки, и задавал себе вопросы. Слишком много вопросов. Например, он размышлял, почему он чувствует себя так, как чувствует, что это за трепет, не испытывает ли он запоздалые чувства, которые должен был испытать ещё в юности и которые проскочил с олимпийской прытью из-за поспешного брака. Может, всё дело было именно в этом: в подростковой сентиментальности, вернувшейся потому, что ею не воспользовались в нужный момент? Возможно, это было похоже на переполненный сундук, который внезапно развалился, разбрасывая трофеи сдерживаемых эмоций? Значит, дело было не во Франческе, не она истинная причина этого безумия. Может, любая другая женщина привела бы к такому же результату?
Так ли это было — или по-другому, — ему придётся постараться, чтобы оттолкнуть её.
И всё же он должен был добиться успеха. Но как?
Так, размышляя, между тревожным сном и пробуждением, между глупым, пошлым счастьем, охватившим его, когда видел её рядом с собой, и молниеносной, абсолютной паникой, охватившей его, когда видел её рядом с собой, наступил рассвет, а потом и день.
До пробуждения Франчески Байрон переоделся в более удобную, домашнюю воскресную одежду. Джинсы, рубашка, пуловер, босиком. Он поправлял бороду перед зеркалом, когда увидел её отражение. Франческа сидела на диване, оглядываясь по сторонам.
— Доброе утро! — радостно сказал он, стараясь не выдать ни счастья, ни паники.
Франческа в недоумении обернулась. Она была прекрасна, даже едва проснувшись, несмотря на ужасную ночь, которую провела. В её глазах, хоть и обведённых тёмными кругами, было что-то ясное и искреннее, так похожее на оникс, сросшийся с топазом, что они казались двумя только что изобретёнными драгоценными камнями. А губы, губы… на эти губы лучше было не смотреть, если он хотел соблюсти свой договор. Они казались ещё мягче, пухлее, розовее и…
— Это не сон? — спросила Франческа, поднимаясь на ноги. Она на мгновение застыла, широко раскинув руки. Затем поднесла руку к виску, прищурившись, словно в муках болезненного головокружения.
— Думаю, нет. Как ты себя чувствуешь?
— Как человек, который почти ничего не помнит из того, что произошло накануне. Мы вдвоём случайно…
— Нет! — воскликнул он слишком поспешно.
— Окей, не стоит так волноваться, я не собираюсь на тебя набрасываться.
На Франческе была рубашка без рукавов с довольно глубоким вырезом. Во сне она смялась и выбилась из брюк. Можно было разглядеть лоскут лифчика. Бледно-розовый. На ней был бледно-розовый прозрачный бюстгальтер. В прошлый раз он мельком видел белый. Такая дикая и чувственная, Франческа выглядела как типичная женщина, предпочитающая чёрное, красное, золотое бельё с кружевами и ярким принтом, а не простое, невинное нижнее бельё.
