В твоих глазах полностью

Наконец, он рухнул на её тело, пахнущее сексом и мёдом. Он целовал овал её лица, по месту раны, нежно облизывал шрам, мочку уха, тёплый, благоухающий висок. Он всё ещё оставался в ней, её ноги обхватывали его спину. Боже, как Франческа была красива, прекрасна, открыта и мягка, чувственна и сладка, эротична и сказочна. Байрону хотелось трахать её и заниматься с ней любовью ещё сто лет. Брать её везде, при любом свете, на рассвете, в сумерках, в полуденной тени, на диване, на полу, на столе, на лазурной вершине радуги. Повсюду, не делая пауз, чтобы перевести дух.

— Зови меня Байрон, — прошептал он.

Франческа, казалось, задумалась на несколько секунд.

— Нет.

— Почему? — Она не ответила ему; стала извиваться в его объятиях. Он лёг рядом с ней, не переставая смотреть на неё. — Зови меня Байрон, — повторил более твёрдым тоном.

Она задала ему тот же вопрос.

— Почему?

«Потому что я уже скучаю по тебе.

Потому что я не знаю, что у тебя на уме в этот самый момент, а спрашивать тебя о том, что ты чувствуешь, понравилось ли тебе, кажется занудным и бездарным.

Возможно, если ты назовёшь меня по имени, если сможешь, это будет что-то значить».

Вместо этого он ответил ей с большим самообладанием:

— Потому что меня так зовут.

— Я… я не могу. Это даёт представление о близости, которая…

— Разве мы недостаточно близки? — спросил он нахмурившись.

— Секса недостаточно для создания близости.

— Но он может стать отправной точкой.

— Для чего? Только не говори мне, что ты безумно в меня влюбился, потому что я снова ударю тебя локтем и уйду. Я не верю в это дерьмо.

— Во что ты не веришь? В то, что я могу быть влюблён в тебя, или в любовь вообще?

— И в то и в другое. Мы просто два человека, которые помогают друг другу. У меня… у меня такое чувство, что нам обоим нужно забыться. Здесь мы используем секс как амнезию. И нет ничего другого.

Байрон сдержал сильное искушение сказать ей, что она ошибается, что он не должен ничего забывать, но потом понял, что она права, небольшая амнезия ему тоже не помешает.

— Что тебе нужно забыть? — спросил её сразу после этого.

— Насколько отстойна жизнь.

— Она не отстойная, Франческа. Будь жизнь отстойной, то не было бы ни поэзии, ни музыки, ни цветов, ни океана, ни шоколада. — Он улыбнулся, поглаживая её грудь. Франческа инстинктивно снова прикрылась полотенцем.

— Ты очень странный. Ты говоришь, что жизнь не отстой? Именно ты, кто потерял молодую жену? Разве тебе этого недостаточно, чтобы думать о том, как всё хреново? Или тебя не волнует, что она умерла?

Байрон шумно вздохнул.

— Конечно, мне не всё равно, — ответил он серьёзным тоном. — Хочешь меня спросить о ней? — На самом деле он надеялся, что Франческа ни о чём его не спросит. Правду, полную правду, было трудно понять тому, кто не ходил в его шкуре десять лет. И всё же, несмотря на серое прошлое, Байрон по-прежнему верил, что жизнь не так уж плоха. Несмотря на то что видели его глаза и слышали уши — а они видели не только произведения искусства и слышали не только музыку и поэзию, — жизнь казалась ему подарком. Он с радостью забыл бы мрачные подробности, но забыть всё — никогда. Проклинать жизнь — никогда.

— Нет! Зачем мне спрашивать? Это твоё дело, — с раздражённой твёрдостью ответила Франческа.

Байрон вздохнул со скрытым облегчением. Он ненавидел ложь, а если ему пришлось бы что-то ей рассказать, без лжи или умолчания было не обойтись.

— Я не такой уж и философ. Я хотел бы узнать что-нибудь о… о Маркусе.

Франческа в очередной раз стремительно посмотрела на него. Она села на кровать, бросая ему вызов взглядом.

— Ты не имеешь на это права. Я не буду ничего тебе рассказывать. Мы же не двое возлюбленных, чтобы вспоминать предыдущий опыт. Не распыляйся.

— Тогда расскажи мне что-нибудь о своих татуировках. У них есть история?

По её мгновенной гримасе он понял, что ответ будет таким же. И что история татуировок и история Маркуса неразрывно переплетены. Байрон почувствовал раздражение — зародыш ревности? Ужасная, непредвиденная уязвимость? — Но он постарался отбросить это чувство, ведя себя как мужчина, а не как мальчишка.

Он улыбнулся ей, и в его улыбке прозвучал вызов.

— Ты выиграла эту битву, но не войну. И ты выиграла её только по одной причине.

— По какой?

— Я хочу тебя больше, чем говорить с тобой.