В твоих глазах полностью

— Боюсь, что и сейчас тоже. У меня такая путаница в голове. Такая боль за Изабель, за то, что не смог полюбить её, что бросил, даже за то, что не смог лучше защитить её от лап моей бабушки… Когда я согласился на то, чтобы всё замять, я верил, что делаю это ради неё, ради Изабель. Чтобы она, жившая в ужасе от воображаемых врагов, не стала объектом расследований, газетных статей, всевозможных гадостей, даже будучи мёртвой. Временами, однако, меня одолевали огромные сомнения в том, что я делал это в основном для себя. Я до сих пор задаюсь вопросом, не руководствовался ли я эгоистическими мотивами, как моя бабушка, не хотел ли просто замять скандал и закрыть дверь в отрывок жизни, который истощил меня… Именно по этой причине, из-за всего этого, если бы я полюбил другую женщину, если бы любил её по-настоящему, я бы почувствовал, будто затягиваю вторую петлю на горле Изабель. Поэтому предпочитаю говорить себе, что это пустяк, то, что я чувствую к Франческе, — это просто физическое влечение, нечто менее отвратительное, чем то, что я испытывал к студентке, лица которой даже не помню. Или это просто патологическая склонность к сложным женщинам, охваченным печальными тайнами, которых нужно защищать как дочерей, а не как спутниц. Но это не любовь, это не может быть любовь.

— Только ты можешь это знать.

— К сожалению.

— И поэтому сегодня вечером ты привёл сюда ту девушку? Чтобы проверить себя?

— Что-то в этом роде. Какая умная мысль… Когда мысли неясны, совершаешь большие глупости.

— И ты что-нибудь понял? Помог ли этот идиотский эксперимент?

В который уже раз Байрон бросил на Еву обеспокоенный взгляд.

— Это помогло мне понять раз и навсегда, что мне нужно бороться с тем, что, как мне кажется, я чувствую. Всё, что мне нужно сделать, это держаться от Франчески на расстоянии и…

Глаза Евы блестели. Во время этих проникновенных признаний она не могла сдержать слёз, растопивших её тушь и веселье, но перед тем, как вернуться на работу, одарила Байрона улыбкой и ласковой фразой.

— И тогда ты всё равно рухнешь, как солдат, которого бьют ни копьём, ни мечом и ни гранатомётом, а ангельской лаской и проклятым поцелуем.

Затем она оставила его одного в комнате.

Оставила со списком резких приговоров в его мыслях.

«На похоронах Изабель я дал обещание.

Я никогда больше не женюсь.

Не буду любить никого другого.

И заплачу за то, что не спас её.

Даже ценой смерти, я сдержу своё слово».

Байрон вернулся домой почти на рассвете. От него пахло травкой и алкоголем, будто он сам курил и пил, хотя большую часть времени провёл в кабинете, обдумывая свои мысли. Он не сделал даже затяжки и едва выпил полпива, прежде чем потерпеть фиаско с рыжеволосой девушкой.

Он оставил мотоцикл в гараже и поднялся по лестнице. Ему хотелось лечь в постель и уснуть.

Но как только Байрон подошёл к двери, он испугался, что уже заснул и начал видеть сны.

Рядом с рюкзаком и небольшим суккулентом, поставленным на пол, согнув ноги, прислонив голову к стене и закрыв глаза, сидела Франческа.

Франческа

За дверью стоит дьявол и разглядывает меня.

Меня не волнует, что он ниже меня ростом, худой, морщинистый и слабый, как сгоревшее дерево.

На мгновение я вижу его таким, каким он был в прошлом, в дни ада, боли, ночи, что проводила в мольбах к Богу, но Бог так и не пришёл. Вижу его высоким, сильным, дьявольским, с когтями.

Он стоит на пороге, в жалком потрёпанном костюме, редкие волосы на голове, голубые глаза почти прозрачны и контрастируют с желтизной склер. На лице — кладбище морщин, руки дрожат, между пожелтевшими пальцами догорает сигарета.

— Франческа? — спрашивает он. — Это правда ты?

Я должна выгнать его пинком под зад.

Я могу его выгнать одним пинком.

Я сильная, подминала и ранила более молодых и сильных мужчин.

Но я не могу пошевелиться, меня парализовало. Кажется, я чувствую вокруг себя прежний жар пламени, запах пепла и крови и тяжесть его рук на моих губах. Мне следует встряхнуться, должна отреагировать, не дать страху блокировать меня.

С почти титаническим усилием, словно вытаскивая руку из твёрдого бетона, я достаю из кармана нож.

Вот, теперь я владею своей катаной, жаждущей смерти.

Я направляю клинок на него и вижу, как перед всё ещё открытой дверью он становится ещё бледнее, чем был.

— Я не хочу причинять тебе боль, — бормочет он, выставляя руки вперёд в жесте человека, который хочет остановить препятствие.

— Ты не можешь навредить мне, — заявляю я. Он щурится. Ему словно приходится вычеркнуть из памяти тонкий голосок отчаявшегося ребёнка, плачущего в темноте, чтобы заменить на этот взрослый, твёрдый, угрожающий тон.

— Я не хочу обижать тебя, — повторяет он. — На самом деле я пришёл сюда, чтобы за всё извиниться.

«За всё извиниться?»

Он что, думает, извинений достаточно, чтобы стереть содеянное им?