Вдоль одной стороны широкого пространства, рядом с забором, висит фреска, которую я видела множество раз, и не устаю на неё смотреть. «Призраки Амхерста». На ней изображены не жуткие призраки: это всего лишь портреты, написанные в наивном стиле, некоторых из самых выдающихся личностей города, умерших и увековеченных здесь. Конечно, в центре изображена Эмили.
И вот, с рюкзаком и растением, я добираюсь до того самого места на стене. Сажусь на землю под палящим солнцем. Тепло такое приятное, оно заставляет чувствовать себя живой, чистой и умиротворённой, словно я сделана из морского песка и украденного детства.
Не знаю точно, когда усталость берёт верх. Знаю только, что внезапно, с рюкзаком в качестве подушки и растением в руках, я засыпаю под портретом Эмили, заключённым в гигантскую жёлтую маргаритку. Моей последней осознанной мыслью становится прошёптанное имя: «Байрон».
Просыпаюсь оттого, что кто-то трогает меня за руку. Я хватаю костлявое запястье и сжимаю его. Надо мной склонился мужчина средних лет. Должно быть, он трясёт меня уже какое-то время, пока мои чувства снова не проснулись.
— Эй, девонька, здесь не место для сна. И кладбище скоро закроется, — предупреждает он.
Я сажусь, ошеломлённая, как старый ленивец, и осматриваюсь. Должно быть, уже поздний вечер. Неужели я проспала восемь часов? Лёжа на траве, на кладбище? Как же я, должно быть, устала, сломлена, и нуждалась в самоуничтожении?
Поднявшись, я осознаю один из побочных эффектов пребывания на холоде в ноябрьский день. Солнце, согревавшее меня какое-то время, исчезло, остались только призраки Амхерста и ноющие кости.
Боюсь, у меня температура.
Я превращаюсь в ледяную статую, которая тает из-за ерунды. Раньше я не была такой хлипкой, сопротивлялась любой температуре, любому удару. Спала где придётся, переносила дождь и снег, буквально скользила босыми ногами по льду. Теперь же мне достаточно вздремнуть у сырой стены, как только зайдёт солнце, чтобы почувствовать себя так, словно сделана из шанхайских палочек, брошенных в хилую кучку.
Телефон звонит как раз в тот момент, когда я пытаюсь привести свои мысли в порядок. София. Спрошу у неё, могу ли я переночевать в её квартире. Я не собираюсь возвращаться к себе домой, поищу другую квартиру, перемена есть перемена. Я хочу найти место, где моя новая сущность сможет начать всё заново.
— Франческа! — восклицает она радостным голосом, и его одного достаточно, чтобы согреть меня. — Прости, что не позвонила раньше, но сегодня утром на уроке кулинарии мы готовили шоколадное суфле, и я не хотела, чтобы моё сдулось. Моя соседка за партой — вредная особа, иногда мне кажется, что она специально портит мои блюда. Мне приходится за ней присматривать. Я могла бы позвонить тебе позже, но… Я обедала с Вилли! Ты можешь в это поверить? И я думаю… я думаю, что сегодня вечером… может быть, сегодня вечером что-то произойдёт! Ему понравился мой новый образ, понимаешь? Я не очень хорошо хожу на каблуках, но когда я шатаюсь, он поддерживает меня. Разве это не здорово?
— Это фантастика, София, я серьёзно. И я уверена, когда Вилли узнает тебя получше, ты понравишься ему даже без каблуков.
На другом конце линии наступило молчание.
— Франческа… всё в порядке?
— Да, всё хорошо, — вру я.
— Я не знаю, ты другая. Ты не сказала: «Пошли его подальше, если он тебя не ценит. Найди кого-нибудь покруче. Размажь суфле по лицу той несносной сучки, а кондитерский мешок засунь ей в задницу». Как прошла вечеринка в субботу? Байрон беспокоился о тебе. Как только сказала ему, что видела тебя странной, он не успокоился, пока не пошёл за тобой. Он нашёл тебя?
— Он нашёл меня.
— Я думаю, ты ему очень нравишься, и я думаю… я думаю, ты могла бы наняться в его клуб. Королева Червей не очень хорошо восприняла твоё сегодняшнее отсутствие. Я сказала ей, что у тебя высокая температура, но она ворчала, что уже сделала доброе дело, приняв тебя на работу, и… то есть… она намерена тебя уволить. Мне жаль сообщать тебе эту новость.
— Неважно.
— Неважно?
— Я всегда ненавидела эту работу, чай, дурацкую одежду, ленты и всё такое, понимаешь. Рано или поздно это должно было случиться. Лучше быть уволенной за это, чем за то, что запихнула ей в глотку любимое печенье с изюмом.
— Да, но… ты нездорова, верно?
— Думаю, у меня на самом деле высокая температура.
— О… но тогда… тогда я брошу Вилли и немедленно приеду к тебе!
— Нет, в этом нет необходимости. У меня… у меня уже есть человек, который позаботится обо мне.
— Правда? Кто? Байрон?
— Э… да, именно он. — Я краснею, но, возможно, это из-за лихорадки.
— Как чудесно… Франческа, знаешь, мне кажется, он в тебя влюблён.
— Я бы не стала заходить так далеко.
