– Я – Беатриу Мас, но меня лучше знают по прозвищу Хромоножка. Теперь понятно, кто я?
– Конечно! – снова откликнулся голосок, и Беатриу начала понемногу различать фигуру говорившей. – Ты – бесстыжая шлюха из борделя!
– Эй, ты что это себе позволяешь?! Жидовка поганая! Ты тут меня оскорбляешь, а самой в аду гореть надо! – разбушевалась Хромоножка, словно ужаленная.
– Я ничего себе такого не позволяю, – ответила девушка. – Я знаю, что ты у меня отбила Рафела Онофре, а потом, делая вид, что ему помогаешь, его выдала.
– Нет, – возразила Хромоножка, понизив голос и сев на вонючий матрас, лежавший прямо на полу. – Ты зря обвиняешь меня. Я никогда никого не выдавала, можешь мне поверить. Кроме того, я понятия не имею, кто такой этот Рафел Онофре. Я никогда о нем даже не слыхала.
– Ты прекрасно его знаешь, Хромоножка, мне на беду. Я – его девушка.
– Это точно, можешь не сомневаться, – сказала женщина, которая до сих пор не проронила ни слова и стояла, прислонившись к стене. – Я читаю в сердцах людей. Этот дар у меня от Девы Марии.
– Что она говорит? – спросила Хромоножка.
– Бормочет что-то свое. Бедная Сара! – ответила Мария. – К тебе это не имеет отношения.
– Пресвятая Богоматерь! Это же надо, куда меня упрятали! – воскликнула Беатриу Мас, наконец начиная понимать, каковы истинные размеры камеры, и все больше страдая от ужасной вони.
В первые недели служители святейшего суда допрашивали только детей. Все четверо мальчиков – Микел и Пере, сыновья Китерии, и сироты Жузеп и Жуан, внуки Айны Сегуры, – были сразу же помещены в одну камеру на верхнем этаже, хоть и неуютную, но достаточно светлую, далеко от своих близких.
Сначала пришли за Микелетом, который, сам того не желая, утвердил Риполя в его подозрениях, что компания, возвращавшаяся домой на закате в воскресный день, натворила что-то нехорошее. Мальчик признал, что дома не едят ни сало, ни свинину и что однажды, когда все были приглашены в гости к Щиму Марти, его близкие даже отказались попробовать лангуста.
Пере, который был старше брата на три года, не подтвердил слов Микелета и заявил, что свинину в их доме не ели, потому что она им не нравится. Его матери, Китерии, противны свиньи, которые бродят по городу, где им вздумается, и пожирают все, что им попадается. Поэтому она старалась, чтобы в ее доме не было ни сала, ни жира, ни свиной колбасы… Но все же в конце концов и Пере признался, в тот момент, когда ему выворачивали руку с бешеной силой, едва не выбивая суставы, что дома не едят свинины, так как это запрещено у евреев.
Жуан и Жузеп Таронжи, девяти и одиннадцати лет, сообщили подробности о побеге и о том, какие молитвы они возносили на корабле, наставляемые Габриелом Вальсом. Рассказали они и о собраниях, происходивших в доме знахарки тетушки Толстухи, во время которых обдумывался план побега. Жузеп, после того как ему пообещали выпустить его на свободу, если он скажет все, что знает, признался также и в том, чего не знал. Ему казалось, что тогда эти страшные люди будут довольны. Мальчик вообразил, будто его отпустят совсем скоро, ведь ему так хотелось поиграть и побегать с друзьями. Он думал, что без бабушкиного надзора сможет бегать на воле весь божий день, особенно теперь, когда наступало лето и он мог переночевать или перехватить пару ложек супа у кого угодно из соседей. Но Жуан так боялся страшилищ в рясах, что из него надо было тянуть слова клещами. Он рыдал и между рыданиями бормотал, что он католик, верит в доброго Иисуса и в Святую Деву Марию, к которой обращается с молитвой по три раза каждый вечер.
Закончив допросы детей, инквизитор приказал взяться за женщин. Их заключили в камеры по две. При том что суждениям этих кумушек, по мнению служителей инквизиции, в целом доверять не стоило, поскольку в них отсутствовала даже малая толика разумного, все же из их показаний можно будет выудить достаточно ниточек, чтобы сплести паутину улик, в которую попадутся все остальные. Из рассказов женщин о том, как они готовят и проводят субботний день, инквизиторы запросто делали вывод, придерживаются ли те иудейских обычаев или нет. Кроме того, хотя эти лицемерки и врали, святые мужи опирались на показания соседей и прислуги, которые присовокупляли к каждому делу.
Мужчин предпочли оставить напоследок. Единственное исключение сделали для Рафела Онофре, сына Вальс де Вальса Старшего: его допросили сразу же после того, как перевели из Башни Ангела в Черный Дом.
