– Что вы, сеньор каноник! Я вовсе не об этом говорю, Господь с вами! Просто я подумал о тех несчастных, у которых уже было конфисковано добро[86]. Если их дела откроют вновь, они просто умрут с голода.
– Я вижу, вы очень обеспокоены судьбой этих людишек, дон Себастья! – сказал судебный следователь. – Прямо как ваш дядя, – рискнул он добавить, – который при любой возможности за них заступается.
– Когда они того заслуживают, – ответил Анжелат. – Сеньор наместник короля всегда поступает по справедливости.
Себастья Палоу промолчал, не желая больше затрагивать щекотливую тему. В городе все знали, что наместник короля, его превосходительство сеньор маркиз де Борадилья дель Монте, как и многие другие аристократы, успешно вел тайные торговые дела, а потому изыскивал всякие средства, чтобы защитить своих компаньонов с улицы Сежель.
– Позвольте, сеньоры, – возвысил голос отец Аменгуал, – я прочту вам последнюю главу, чтобы вы могли высказать мне свои замечания. Если вы будете столь любезны…
– Не волнуйтесь, отец Аменгуал, не волнуйтесь! Главное – мы оценим достоинства вашего труда! – ответил Анжелат, который хорошо знал ученого иезуита.
– Если найдете их, – смиренно ответствовал Аменгуал, подхвативший, очевидно, эту заразу от «монастырского цветка», над жизнеописанием которого трудился. – Коли вы готовы слушать, то я прочту заключительную часть…
– Следует ли понимать это так, что сия уродина и есть родственница моей тетки? – спросил Себастья Палоу. – О, отец Аменгуал, это расстроит жену дяди! Нельзя ли обойти молчанием данное обстоятельство?
– Дон Себастья, – покровительственно сказал Анжелат, – будь даже отец Аменгуал святым, он не мог бы превратить эту дурнушку в красавицу. Любой историк прежде всего должен быть правдив. Выдумка – это ваш удел, удел поэтов. Мы же, напротив, обязаны следовать истине, не отклоняясь от нее ни на йоту. И хоть я, как вы знаете, и пишу стихи, но сейчас говорю как хронист…
– А вот я, уважаемый хронист, думаю, что отец Аменгуал может убирать и вставлять все, что посчитает нужным. Все, чтобы не расстраивать мою бедную тетушку, которая жертвует столько денег и этому, и другим монастырям, как и ее сестра…
– Истина есть истина, – недовольно возразил отец Аменгуал. – Прежде чем сесть писать, я собрал все необходимые сведения. У меня есть записанные свидетельства… Я спрашивал людей и в монастыре, и за его стенами, уверяю вас. А вы, сеньор следователь, что думаете?
– Я думаю, отец Аменгуал, что вы описали жизнь истинно святой сестры Нореты надлежащим стилем, чтобы набожные души, такие же, как и она сама, набожные и простые, могли понять ваш труд. Думаю, что публика, к которой вы обращаетесь, оценит его подобающим образом. Вместе с тем я нахожу, что ваше перо могло бы с не меньшим успехом взяться за тему более возвышенную, более, как я вам уже говорил, обширную, более сложную…
– Спасибо, большое спасибо, ваше высокопреподобие. Вы столь тонко понимаете меня! Можете быть уверены: больше всего на свете мне хотелось бы найти тему, конечно тоже религиозную, которая бы вдохнула пламя в мое перо, служащее одному только Господу…
– Если многоуважаемые гости хотят выпить прохладной воды, – сказал отец Аменгуал, – то, как мне кажется, послушник ее уже несет.
Легкий стук в дверь возвестил, что слуга – тот же самый, что накрывал на стол, – пришел.
– Благодарю вас, брат Николау. Можете забрать тарелки. По кружке воды, сеньоры? Если вы будете столь любезны…
– Конечно, отец Аменгуал, но я пришел не убирать со стола. А воду я принес, чтобы не терять времени зря, разгуливая с пустыми руками. Там, внизу, отец Феррандо, вас дожидается человек, который утверждает, что вы пожелаете его видеть, что это срочно и что это вопрос жизни и смерти. Он так меня упрашивал, что ничего другого не оставалось, как подняться к вам. Не знаю, в чем там дело, но, похоже, что-то важное. Судя по его виду…
– Кто это?
– Тот же, что приходил к вам сегодня утром. Кажется, его зовут Шрам…
