В запредельной синеве полностью

Потолок зала, в котором ее высокопревосходительство принимала гостей, был разделен деревянными балками на квадраты, а беленые стены были увешаны картинами. Последние повесили – она хорошо помнила это – не далее как два года назад. На одной – Зевс Громовержец, в лице которого все находили сходство с наместником короля, чем маркиз чрезвычайно гордился, на другой – принимающая золотой дождь[90] Даная, чьи черты были списаны (хотя и не очень удачно) с сеньоры маркизы. Злые языки поговаривали, что пышные телеса греческой царевны, которые она стыдливо прятала в драпировках, тоже принадлежали донне Онофрине. Художник – венецианец, специально присланный ко двору наместника короля, как болтали в городе, ни на пядь не отступил от размеров своей модели. Воспоминания о мэтре Чапини долгое время скрашивали жизнь маркизы, находившей в обществе Гаэтано, в беседах с ним приятное отвлечение от надоевшего брачного союза, в котором супруг искал утешений, коих она ему не предоставляла, вне дома. Художник не просто давал ей высказаться, но, как кажется, слушал ее сочувственно.

Те полтора года, что он прожил во дворце, пока писал несколько картин помимо фресок в тронном зале, стали для жены наместника короля самыми счастливыми. Дожив до сорока лет, она впервые почувствовала, что ее ценят и уважают. Этого, по ее мнению, она всегда была достойна, но никогда не получала. Чапини, однако, не спешил заменить маркиза на супружеском ложе. Ему вовсе не хотелось рисковать ради женщины не слишком привлекательной, не слишком молодой и вовсе ему не по вкусу. Так что в данном случае он предпочитал не расточать энергию, а, напротив, копить. У маркизы была камеристка, которая проявляла к нему явный интерес, каковой не столь просто было удовлетворить. Так что венецианец ублажал сеньору наместницу лишь искусной беседой, а отсутствие влечения скрывал под самой изысканной куртуазностью. Ее это вполне устраивало. Маркиза воображала, что художник не решается проникнуть в ее покои лишь оттого, что боится скомпрометировать даму своего сердца, представляла, как в его сердце борются желание обладать ею со страхом запятнать ее честь, поскольку, как он неоднократно повторял, она – самая исключительная женщина на земле: образованная, благочестивая и самой чистой крови, одним словом, un angelo di Paradiso[91]. И лишь когда камеристка, чей растущий живот стал заметен, была вынуждена признаться, что отцом будущего ребенка является маэстро Гаэтано, маркиза заподозрила, что все уверения и разговоры венецианца являлись ни чем иным, как чудовищным надувательством. Но когда он упал к ее ногам, жарко целуя ей руки и пряча залитое слезами лицо в складках юбки, умоляя о прощении, уверяя, что согрешил с Инес, но – лишь телесно, поскольку в мечтах был с дамой его мечты, с его angelo[92], то получил прощение. К счастью для маэстро, ему оставалось добавить лишь несколько мазков к «Данае», ибо длительное воздержание в сочетании с медоточивыми комплиментами художника сделали свое дело и разожгли в сердце маркизы столь неуемную страсть, что она иссушила бы его до дна. Венецианец ускорил свой отъезд, состряпав фальшивое письмо от своего покровителя, дожа Венеции, который якобы срочно требовал художника ко двору. Он простился с маркизой в ее покоях, двери которых сторожила Инес, сгорающая от ярости и ревности. Донна Онофрина поклялась ему посвятить отныне свою жизнь одному только Богу, забыв навсегда земную любовь. Он же, полагаясь на ее великодушие, попросил ее позаботиться об отпрыске, который вот-вот должен был родиться, потому как, хоть он и произрастал во чреве камеристки, но духовно был плодом их любви.

Жуанет, сын Инес, вылитый отец, да беатификация родственницы-монахини, чей портрет она заказала, были ее единственными заботами после того, как она передумала покинуть наместника короля и заточить себя в монастыре – прихоть, на которую супруг, хоть в глубине души ему и было совершенно все равно, не дал согласия.

Себастья Палоу поцеловал руку тетушке и учтиво поприветствовал остальных дам, которые чрезвычайно обрадовались его приходу, надеясь наконец услышать о чем-нибудь еще, кроме милых выходок ребенка и чудес сестры Нореты. Шевалье не захотел сесть. Он продолжал стоять возле дочери верховного городского судьи – худой девицы, за которой время от времени ухаживал, чтобы не расстраивать дядю, намеревавшегося поженить их. Его нареченная густо покраснела, когда Палоу отвесил ей столь изысканный поклон, что кончик шпаги смотрел прямо в потолок. «Tus desdenes me matan, Lisi mia…»[93] – со вздохом изящно обронил он, вспомнив сонет, который как-то послал ей и который все читали в ее доме, надеясь впоследствии увидеть строчки более многообещающие. Бедняжка Луиза Орландис, хоть и перечитала сонет несметное количество раз, так и не поняла, с какой стати Себастья Палоу упрекает ее в безразличии – ведь она всегда старалась быть с ним как можно любезнее.