За дверью темной комнаты, прислушиваясь ко всему, что там происходит – на случай, если отец внезапно придет в себя, – Жузеп Жуаким Кортес Дурья Башка был настороже. Прочие домашние сидели на кухне, где на очаге бурлил большой горшок с водой, приготовленный для соответствующих надобностей. Священник, привыкший иметь дело с умирающими, сразу понял, что состояние Дурьей Башки очень тяжелое и вряд ли к нему вернется сознание, так что исповедать его затруднительно. Поэтому он вышел к семье старьевщика и призвал всех к общей молитве. Дурья Башка беспокойно задвигался, когда отец-настоятель приступил к обряду елеосвящения[89] и помазал священным маслом его голову. На восковом лице Кортеса особенно выделялся заострившийся нос. Мучительные конвульсии сотрясали его тело, он задыхался, стонал, тянул руки к груди. Сразу по завершении ритуала Шрам подошел к клирику и спросил, не думает ли тот, что таинство вернет брата к жизни, как это иногда случается. Но священник, хоть и верил в чудеса, заверил ювелира, что жить Дурьей Башке осталось считанные часы и кипяток из чана на кухне скоро пригодится, чтобы обмывать тело. Следом за настоятелем церкви Святой Евлалии ушел и Кортес, сказав сыновьям умирающего, что всегда готов помочь и обязательно вернется. Выйдя на улицу, он понял, что совершенно не знает, куда себя деть, поскольку возвращаться домой не в состоянии, а отец Феррандо вряд ли вновь примет его, поэтому пошел к воротам Святого Антония, чтобы чуть-чуть развеяться за городом.
Прошел примерно час, как отец Аменгуал проводил своих гостей к дверям монастыря. Вместе с ними ушел и отец Феррандо, озабоченный новостями, которые принес Шрам. Как и предвидел иезуит, судебный следователь выслушал сообщение с кислым лицом, потому что его тоже не прельщала перспектива устраивать процесс над мертвецом и выкапывать из могилы кости усопшего, чтобы потом публично сжечь их. Отец Аменгуал же, напротив, чувствовал себя совершенно счастливым. Совершенно ясно, что сеньор инквизитор ничуть не поблагодарит отца Феррандо за эту историю и уж точно не замолвит за него слово перед своим влиятельным другом – генеральным настоятелем, но придет в ярость, как это с ним нередко случается, и прикажет священнику изъять донос Шрама.
Оставшись в одиночестве, отец Аменгуал и дальше с удовольствием бы предавался приятным размышлениям, поскольку знал, до какой степени эти мысли беспокоят отца Феррандо, но вынужден был оставить их: он вспомнил, как хитрый иезуит тонко намекал на не совсем благонадежных родственников ученого монаха. А это, если следователь по делам конфиската и святейшая инквизиция и впрямь проявят рвение, может стать причиной для серьезных подозрений.
Кабальеро Себастья Палоу проводил каноника до Дворца. Там они расстались, договорившись встретиться вечером у его высокопреосвященства сеньора епископа, чтобы отведать еще одно, загадочное, лакомство. После этого он направился ко дворцу Алмудайна, стараясь не останавливаться поболтать со всеми, кого приветствовал, приподнимая шляпу или дожидаясь, в соответствии с иерархией, чтобы шляпу приподнял знакомый. Едва явившись в Алмудайну, Себастья поинтересовался, где его тетушка, у которой, как всегда по вечерам, заседала тертулия из самых знатных сеньор города. Поскольку они умирали со скуки, у них не было иной заботы, кроме как проводить время, развлекая себя сплетнями и болтовней. В основном беседа вращалась вокруг перипетий, связанных с грядущей беатификацией – ну наконец-то! – тетушки маркизы, достопочтенной сестры Нореты Каналс.
– Меня расстраивает лишь одно, – услышал Палоу высокий голос родственницы еще до того, как слуга объявил о его прибытии, – что моя тетя не была моей матерью.
– Но это было бы совершенно невозможно, дорогая Онофрина! – возразила жена Верховного Судьи. – Как бы она при этом осталась непорочной девой? Или святая ею не была?
Дама воскликнула это с таким подчеркнуто невинным видом, что Себастья невольно усмехнулся.
– Будь на то воля Господа нашего, она могла бы быть и непорочной девой, и моей матерью, как Пресвятая Богородица, – заверила всех донна Онофрина с улыбкой, подошедшей бы и самой святой. – Ее благочестие всем известно. Я свято верю в непорочное зачатие. Святая Анна, бабушка нашего доброго Иисуса, тоже была девственницей… Ее материнство было истинной радостью, настоящим даром Господним.
И она испустила столь длинный вздох, будто сама только что родила.
– Дети, милейшая Онофрина, доставляют столько беспокойства! – возразила графиня Белумарс – мать пятерых сыновей, которых никак не удавалось женить. – Коли Бог не дал тебе потомства, можешь быть довольна этим.
– Ну, у меня есть Жоанет… я его крестная… Мы любим его как родного…
