– Сеньор следователь, верните ему бумагу, – тихо сказал отец Аменгуал. – Видать, его замучили угрызения совести и он решил ее забрать. Вам надо получше убеждать вашего ювелира, отец Феррандо! – И он ехидно усмехнулся. – Не стоит слишком полагаться на это свидетельство…
Отец Феррандо был в бешенстве. Он стал красным как рак, но ничего не ответил сопернику. Молча, даже не извинившись перед сотрапезниками, иезуит поспешно вышел из кельи, поддернув полы сутаны, чтобы второпях не запутаться в них. Шагая через ступеньку, он спустился, готовясь к стычке с ювелиром. Ни за какие блага мира он не вернет ему донос, даже если тот поклянется, что все обвинения там – ложь. Ради чего он явился и устроил весь этот переполох? Шрам ждал его в углу монастырской приемной с самым несчастным видом, почти рыдая. Голос его не слушался.
– Ради всего святого, что еще произошло? Говори скорей! У меня сейчас встреча с очень важными персонами, а я вынужден был их бросить… В чем дело?
– Дурья Башка, мой двоюродный брат…
– Ну? Что с ним?
– Дурья Башка умирает, отец Феррандо! – выдохнул со стоном ювелир.
– Откуда ты знаешь?
– Мне только что сказали. Это совершенно точно. Прежде чем идти к нему, я решился просить вас исповедовать его и причастить перед смертью. Это все, что я могу сделать для него. Ах, Рафелет, Рафелет, попадешь ты в адское пламя… Я не могу позволить, чтобы он был осужден навечно, отец Феррандо!
– Плохо дело! – воскликнул иезуит, думая при этом о другом. Если Дурья Башка умрет прежде, чем против него начнут процесс, святое рвение отца Феррандо пропадет даром. Сеньору инквизитору не понравится вести следствие над мертвым телом.
– Мое свидетельство бессмысленно, отец Феррандо! Я уже не спасу душу брата! – причитал Шрам, рыдая.
– Вовсе нет! Благие намерения тоже учитываются на небесах.
– Вы можете пойти со мной, отец Феррандо, и облегчить его предсмертные муки?
– Сначала нужно предупредить вашего приходского священника, а то ему это может не понравиться. Тебе стоит поторопиться!
Встав у двери, что вела из приемной в небольшой дворик, иезуит смотрел, как ювелир идет к монастырским воротам, и думал, что сейчас как никогда нуждается в его помощи. Ему просто жизненно необходимо, чтобы Шрам дал хоть какие-то свидетельские показания, которые послужили бы благородному делу святейшей инквизиции, ну и сослужили бы службу ему самому, разумеется. Поэтому, дождавшись, пока Кортес закончит сморкаться и вытрет слезы, отец Феррандо догнал своего подопечного и прошептал ему на ухо:
– Понимаю, что в такие минуты тебе не до себя, но я все же хотел бы известить тебя: дон Себастья, племянник наместника короля, сообщил мне, что вопрос с заказом на дароносицу как будто бы решен в твою пользу…
Шрам посмотрел на него, полный благодарности. Ладонями, еще влажными от соплей и слез, он схватил духовника за руку, слегка липкую после застолья, и несколько раз поцеловал, поскольку без такого ритуала отец Феррандо, несмотря на отвращение, духовного сына отпустить не мог. Рафел Кортес почувствовал на губах сладкий привкус и решил, что это – вкус святости.
Шрам почти бегом добрался до церкви Святой Евлалии, но его благое намерение обогнать всех, чтобы самому договориться о последнем причастии для Дурьей Башки, пропало втуне: оказалось, что его опередили. Старший сын Кортеса уже приходил за отцом-настоятелем, и тот, облачившись в альбу[88], был готов к выходу. Шрам подождал у двери, пока тот выйдет, предшествуемый служкой, который звонил в колокол, и отправится в еврейский квартал. Слегка успокоившись, ювелир шел в нескольких шагах позади священника и вполголоса читал молитвы. Вместе со священником он вошел в дом кузена и поднялся в комнату хозяина. Смерть уже почти сковала тело Дурьей Башки, который время от времени начинал шевелиться, содрогаясь и пытаясь сползти с кровати. Его мутный взгляд не изменился, когда священник подошел к нему: он никого не узнавал и потому даже не попытался его прогнать или запротестовать, когда клирик попросил всех выйти, чтобы исповедать умирающего.
