Я знал, что Менгисту очень не любил художника, обласканного его врагом-императором. Правда, убить знаменитого живописца не отважился, но наказал в своём стиле – жестоко. Он разместил в его мастерской своих солдат, а Афеворка отправил в конюшню и лишил возможности работать. И вот теперь Текле рассказал мне, как был убит его покровитель Хайле Селассие. Я об этом написал в журнале «Новое время» – никто еще этой информации не имел. Он сказал, что к императору пришли солдаты и просто задушили его подушкой, и Менгисту распорядился закатать тело в полу его рабочего кабинета – там мраморный пол. Чтобы он, Менгисту, каждый день ходил и попирал его ногами. Потом, уже при падении Менгисту, прах, конечно, был извлечён оттуда и похоронен в императорском храме.
Мы много ещё о чём говорили на той встрече с Текле. Он снова сказал, что мечтает сделать портрет Пушкина – он часто говорил мне об этом, но так и не собрался…
Очень жаль, что в своём легкомысленном детстве я не мог оценить, какие щедрые подарки преподносит мне мама. Это пришло лишь с возрастом. Но всё равно детские впечатления, накладываясь на взрослый опыт, делали мою жизнь интереснее и богаче.
Эта встреча произошла в Звенигороде, в деревне Поречье, куда ежегодно выезжал на лето детский сад Академии наук. А мама работала в академической поликлинике и по службе отправлялась с детским садом как врач. И брала с собой меня. Это был замечательный период в моей жизни, потому что такой вольницы я больше не знал никогда. Мы, так называемые
И вот однажды – был, наверное, год 1950-й, может, 52-й, могу ошибиться – в нашем маленьком вольном мирке, на полянке, где мы играли с ребятами в пинг-понг, остановился «москвич»; опустилось стекло на дверце, высунулся пожилой человек с бородкой и в соломенной шляпе, спросил:
– Ребята, а где у вас здесь доктор?
Недалеко от того места, где остановилась машина, находился так называемый изолятор – маленькое белое здание, в котором было две палаты для заболевших детей, и помещение, где жили мы с мамой. Я подбежал к машине и вызвался показать приезжему домик доктора. Он проехал несколько метров, я позвал маму, она вышла – было видно, что она ждала этого гостя, потому что у нее в руках уже был ее оперативный врачебный чемоданчик. Она сказала:
– Алеша, я съезжу с Михаилом Михайловичем, а ты остаешься здесь.
Как все мальчишки, я с восхищением смотрел на машины, которые временами заезжали на дачу, а тут понял, что могу прославиться среди сверстников, и, замирая, тихо спросил:
– Можно я тоже с вами поеду? Вы далеко едете?
– Мы едем в Дунино. Садись, – сказал Михаил Михайлович.
И я, гордо посматривая на ребят, влез в автомобиль.
По дороге выяснилось, что Михаил Михайлович – это знаменитый писатель Пришвин, автор замечательных книг о природе. Уже позже я прочитал их, в том числе чудесную «Кладовую солнца». А тогда, по дороге в Дунино, проложенной в лесу, он увлекательно рассказывал, что этот лес был посажен после войны 1812 года, что здесь сохранились курганы с тех дальних сражений. За такими разговорами мы доехали до деревни Дунино на берегу Москвы-реки, где немного на отшибе стоял дом Михаила Михайловича. Ожидая маму, которая занималась его заболевшим племянником, я немножко погулял по участку, прошел на террасу, а потом той же дорогой мы отправились обратно. И лишь много лет спустя я узнал от своего друга, который в более сознательном возрасте бывал у Пришвина, что в центре того участка был колодец, и когда в деревне появлялись подозрительные посторонние люди, писатель прятал в нем свой знаменитый дневник, который вел полвека, с 1905 года. Последнюю запись он сделал буквально накануне смерти – 15 января 1954 года. Я, видимо, сидел на этом колодце, но не знал его настоящего назначения.
А дневники Пришвина начали печататься в полном объеме лишь в 1991 году, когда в стране была отменена цензура. Сам Пришвин считал их главным трудом своей жизни («главные силы свои писателя я тратил на писание дневников») и на публикацию не рассчитывал («за каждую строчку моего дневника – 10 лет расстрела»). Все это я узнал через много лет, когда вплотную знакомился с биографией Пришвина. До малейших деталей я вспомнил ту давнюю поездку, и доброго человека, пустившего меня в свою машину, его интересные рассказы и почтительное отношение к доктору – моей маме. И был счастлив, что так хорошо запомнил всё это.
