Вячеслав Зайцев учился на факультете прикладного искусства Текстильного института в Москве. Это было такое пристанище вольнодумцев, новых веяний и творческих поисков. Моя первая жена Алина тоже училась на этом факультете. Однажды мы решили встретиться в чешском пивном ресторане «Пильзен» – студенты МГИМО и прикладники текстильного института. Наша задача была очень простой: выпить. Точнее, устроить состязание: кто кого перепьет. Мы, конечно, проиграли. Слава был в команде победителей. На этом состязании наше знакомство и закончилось.
Со временем имя Славы Зайцева звучало в Москве всё чаще и чаще – он оказался очень ярким, талантливым человека, который довольно рано заявил о себе. Я с удовольствием следил за его успехами. И вот, помню, лет пять тому назад я приехал в Венецию на какое-то русско-итальянское культурное действо. В его программе была демонстрация новой коллекции русского кутюрье Славы Зайцева. Дефиле имело оглушительный успех. Потом нас представили друг другу. И тогда я, внимательно глядя на Славу, потому что знал, что скажу, говорю:
– Спасибо, но вообще-то нас не надо знакомить. Потому что мы знакомы.
– Да? – удивился Слава. – Мы встречались? А когда? Где?
– Ну, вот, за пильзенским столом.
И он вспомнил. Это была замечательная встреча на берегу венецианского Гранд-канала.
В дни сдачи номера в журнале «В мире книг» бывал настоящий аврал, и мы вызывали машинисток, которые помогали справится с потоком материалов. Среди них была одна замечательная дама, вдова известного еврейского писателя Овсея Дриза. Иногда, пребывая в хорошем настроении, она рассказывала интересные истории из писательской жизни. Я запомнил один сюжет, связанный с Овсеем Дризом и Маршаком.
Дело в том, что Дриз писал детские стихи, причём только на идише, и публиковал их в журнале «Совьетише геймланд» – «Советская родина». Но когда началась борьба с космополитизмом, он оказался в тяжёлом положении. Журнал был закрыт, а больше его нигде не печатали. Он делал подстрочники, чтобы кто-то мог перевести его стихи, но никому это не было надо. Несколько раз обращался за помощью к Маршаку, отправлял ему свои стихи, предлагал воспользоваться своими подстрочниками, но Самуил Яковлевич как-то не проявил особого энтузиазма. Сначала, правда, сказал: «Оставьте, я посмотрю», а потом никак не откликался. Дриз ему время от времени звонил, напоминая о себе. В последний раз Маршак уже раздраженно бросил: «Что вы настаиваете, я этого языка не знаю, оставьте меня в покое». Однажды Дриз встретил в Доме литераторов Михалкова и решил еще раз испытать судьбу. Попросил: «Сергей, вот у меня стихи никто не берет. Может ты в свою «Мурзилку» сможешь поместить? Мне это очень важно». – «Ну, давай, я посмотрю». Прошла неделя, и в «Мурзилке» вышла подборка стихов Дриза. Это дало ему возможность продолжать работу.
Но на том история не закончилась.
Дризы поехали в Дом творчества в Коктебель, и узнали, что там отдыхает Маршак. Как-то супруги вышли после обеда погулять, и вдруг Дриз исчез. Жена сразу предположила, куда он мог деться. Спросила у садовника, где дача Маршака. «Последняя в этом ряду», – сказал тот. Она пошла, увидела, что калитка открыта. Дверь тоже открыта, слышны голоса. Поднялась к дому и увидела такую картину: на диване сидит в пижаме и в пледе, накинутом на плечи, Маршак, рядом с ним примостился Овсей Дриз, и они поют еврейские песни. Поют на идише.
Наше отношение к любому месту, любому городу очень часто зависит от того, кто свел нас с этим местом. В Риге мне повезло – сначала я познакомился с Димой Крупниковым, который вскоре стал одним из лучших и надежных моих друзей, а потом с его отцом – Петром Яковлевичем Крупниковым.
С первых же минут нашей встречи я попал под притягательное обаяние этого человека. Я уже знал, что он профессор, историк, выдающийся лектор, более сорока лет работал в латвийском университете; как приглашенный профессор преподавал во многих университетах мира, пользовался огромным авторитетом и уважением коллег из разных стран, которые часто звонили ему, спрашивали совета или просто приезжали поговорить. Потом, познакомившись ближе, я узнал о его захватывающе интересной жизни, и понял, почему в Риге, да и не только в Риге, его называют «легендарной личностью».
