— Барон Вадбольский, — назвался я. — Юрий Васильевич. Прошу в дом, угощу кофием. Ну и пирогами, если ещё остались. У нас, увы, с разносолами пока туговато.
Он протянул руку, обменялись вежливыми пожатиями, не пытаясь пробовать силу друг друга, всё интеллигентно и пристойно.
Я отступил, открывая дорогу наверх, сделал приглашающий жест. Он пошёл рядом, я уловил слабый аромат дорогих духов, мужских, что должны подчеркивать не воинственность, а как раз миролюбие, степенность и сдержанность.
Пока шли по коридору, он взглянул на меня добрыми, как у Санта Клауса, глазами, качнул головой, в голосе прозвучала ласковая укоризна.
— Эх, молодость, молодость… Сразу в драку!
Я возразил вежливо:
— С моей стороны никаких драк. Напротив, я интеллигент, Овидия изучаю, книжник…
— Но народец недавно побили?
— На своей земле, — уточнил я. — И не народец, а татей. Вот сюда проходите, здесь теплее, камин уже затоплен, сейчас кофейку принесут.
Он ухмыльнулся.
— Кофий хорошо, хотя можно и чего-нить покрепче.
В большой комнате стряпуха накрыла стол, на Карницкого поглядывает с боязнью, а на меня с недоумением, но помалкивает, а когда принесла две большие чашки с парующим кофе, ушла и скрылась на кухне.
Он расположился в кресле, помещение не осматривал, всё ему знакомо, прекрасно понимаю, вперил взгляд в меня.
— Уже убедились в масштабах проблем? — поинтересовался он. — Особняк огромный, на ремонт требуется ой-ой-ой. Пашни заброшены, лесопилки простаивают, рабочие давно разбежались, а молодёжь в городе на заработках. От рыболовецких артелей одно название… Денег на восстановление потребуется неимоверно много, но не факт, что хоть часть окупится. Да уже видно, что уйдут, как в пропасть.
Я молча отхлебывал горячий кофе, лицо держу безэмоциональным, нечего пытаться меня прощупывать и считывать мою мимику. Если хочет увидеть во мне столичного прожигателя жизни, то карты в руки, начинай сдавать, а я свои пока придержу.
— Могу помочь, — он широко улыбнулся. — Сам я местный, к земле прирос, мне шум столичный не интересен. Есть домик на Большой Пушкарской, но я там семь лет не показывался! Так что землю я люблю и умею ею пользоваться.
Я улыбнулся.
— Хотите поделиться опытом?
Он довольно хохотнул.
— Да, опыта мне занимать не надо. Но хочу предложить вариант поинтереснее.
— Слушаю вас со всем вниманием.
— Просто продайте мне это имение, — сказал он благодушно. — Даю за него двадцать тысяч!
Я улыбнулся.
— Да? А Гендриковы предлагали тридцать.
Он удивился.
— Тридцать? Не похоже на них. Скряги страшные. Но я вижу, на продажу вы не настроены, я вас понимаю. В руках такое громадное имение, такие обширные земли… Это льстит. Но это и обязывает.
Я сделал скорбное лицо.
— Что делать, надо тащить этот воз.
Он благодушно усмехнулся.
— Вы так молоды, если не сейчас вкушать все радости жизни, то когда? В старости не до ресторанов, весёлых женщин, удалых попоек…
— Верно, — поддакнул я. — Разве на свете есть другие радости, кроме вкусно поесть, хорошо напиться, и подраться в дорогом ресторане?
Он довольно кивнул, но наткнулся на мою усмешку, посерьёзнел, оказывается, говорю не всерьёз, а с насмешкой, словно не это самое лакомое для юноши моих лет. Эх, дядя, не представляешь, что даже для подростков есть повыше радости, чем вкусно поесть и посовокупляться.
— Похвально, — проговорил он, чуть помрачнев, но всё ещё продолжая улыбаться. — Вера в свои силы — это… сила, ха-ха!.. Но объем работы вы просто не представляете…
— Что делать, — сказал я, — надо тянуть. Глаза боятся, а руки делают, как сказал один мой знакомый девиант, глядя на рисунок крокодила.
— У меня есть ещё вариант, — сказал он уже серьёзно и перестал улыбаться. — Совместное использование земли и предприятий. Я вложу половину необходимой суммы и возьму на себя всю тяжесть восстановительных работ, как и руководство этим громадным делом. Вы же будете получать половину прибыли… Конечно, после того, как мы выведем земли, лесопилки и рыболовецкие артели на прибыль.
Я вздохнул, покачал головой.
— Увы, со всей печалью вынужден отказаться.
Он с сожалением опустил на стол пустую чашку.
— Жаль. Мне так хотелось вам помочь. У вас появились бы лёгкие деньги и возможность жить в блестящей столице, посещать балы, совращать красавиц, быть завсегдатаем модных салонов, ресторанов, кафешантанов! А здесь зимой и летом грязь, уж молчу про весну и осень… Что здесь делать молодому красивому юноше?
— Нет, — ответил я посмотрел ему в глаза. — Нет.
Он понял, поднялся, сказал почти дружески:
— Вас ждут тяжёлые времена.
— Всё пройдет, — ответил я, процитировав надпись на кольце Соломона. — И снова засияет солнце.
Он кивнул, руку на прощанье подавать не стал, что близко к объявлению войны, молча направился к выходу. Я проводил до крыльца, уже с него смотрел, как садится в автомобиль. Водитель тут же развернулся в сторону ворот. Тадэуш вылезать из будки не стал, что-то подвигал там, и створки медленно и торжественно раздвинулись.
Автомобиль выметнулся на дорогу, я проводил его взглядом и сказал невесело:
— А вот это уже серьёзный противник.
