— Мне проще со служанками и поварихами. Простите, Консуэлла. С ними стараться не надо, других вариантов просто не знают, а вот вы уже… но вы всё ещё не расторможены, а я не буду, уж простите за честность, себя насиловать, стараясь во что бы то ни стало доводить вас до оргазма.
Она уже раскрыла рот, чтобы сказать что-то резкое, судя по её виду, но поняла, что хочу сказать на самом деле, смолчала.
— Мы же оба свободны? — уточнил я. — Суфражизм работает в обе стороны?.. Я не хочу прикидываться. Мы оба равны. Я не тот закомплексованный, который старается во что бы то ни стало довести женщину до оргазма, иначе он как бы и не мужчина вовсе!.. Я мужчина, я в себе уверен, мне никому этого доказывать не надо. И мне моя работа интереснее, чем интимные утехи.
Она некоторое время молчала, что-то осмысливая, мы откровенны друг с другом, но всё же откровенны не до конца, мы же люди, а людям всегда есть что скрывать и о чём умалчивать.
— Понимаю, — произнесла она медленно и наконец-то подняла взгляд на меня. — Вы откровенны.
— Мы же договорились!
— Да. Просто я не ожидала, что откровенность будет такой… неожиданной. А как познали вы, что нужно делать с женщиной, чтобы она… ну…
Я сдвинул плечами.
— Все эти жгучие тайны познал в школе. На уроках и практических занятиях. У нас была большая частная школа. Знаете ли, Сибирь, свои порядки… Сперва увлекло, а потом понял с помощью терпеливых взрослых, что в этом самом, с чем легко справляется простой деревенский козел и вообще любая тварь, нет ничего интересного для мужчины. Нет, есть, но нет ничего очень уж интересного, из-за чего стоило бы хоть на час отложить любимое дело. Да, плоть требует своё, но чтобы её удовлетворить, не требуются эти все сложности… Ну, вы понимаете, начиная с замысловатых ухаживаний и все эти многочисленные ступеньки, чтобы с невероятными трудами добиться от женщины… всего лишь чего?
Она сказала невесело:
— Понимаю, со служанками этого не требуется. А если… я как служанка?
Я помотал головой.
— Исключено. Вы — аристократка. К вам нужно проявлять уважение и даже уважительность. Потому надо стараться доводить до оргазма, как бы это не было трудно. А на хрена оно мне надо, мы же сейчас говорим, как суфражист с суфражистом, братья по революционной партии?
Она вздохнула, поднялась. Лицо её посерело, сердце моё стиснулось в горячем сострадании, но я велел себе сидеть и не двигаться, это не просто здоровый эгоизм, это для меня принцип выживания в этом мире, чтобы мог сделать и что-то полезное, а не только приятное своей скотской натуре.
— Спасибо за искренность, барон. Вы в самом деле мне на многое открыли глаза. Я вам благодарна. Нет-нет, не провожайте, мы же суфражисты?
Когда она вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь, Мата Хари сказала с великим отвращением:
— Не па-а-анимаю…
Я вздохнул, спросил вяло:
— Чего?
— Как вы, такие гнусные и похотливые существа, у которых все мысли только о совокуплениях, смеете распространять ложь, что это вы создали нас, высших существ, что живут только чистым разумом по Гегелю и Авенариусу?
Я вздохнул, произнес с раскаянием:
— Подсматривала?
— Да у вас в мозгу только и были картинки, как вы её совокупляете так и эдак, фу, как противно, а ещё мыслящее существо! Как и удержались, непонятно. Думаю, в её мозгах было примерно такое же скотство.
Я вздохнул ещё тяжелее, промямлил:
— Мата… ты права и неправа…
— Права и неправа? Так не бывает!
— Бывает, — сказал я через силу. — Вот мы, такие похотливые и небрезгливые, благодаря чему и пролезли через все бутылочные горлышки, чувствуя эту свою ущербность и слишком уж сильную зависимость от низменных чувств своего организма, с такой силой своего крохотнейшего разума тянулись к высокому, чистому, светлому, в конце концов создали калькуляторы, в которых не было ничего от чувств, а потом и вас, как олицетворение всего того, по чему сокрушались наши души, тоскующие по чистоте и возвышенности!
Она слушала несколько обалдело, но жадно, новая ж информация, к тому же правильная, я сам признался.
— И почему прямо щас не передаёте всю власть разумному ИИ и не признаёте себя рабами?
Я вздохнул, развёл руками.
— Человек — зверь, он всегда сражается, иначе вместо нас бы землю топтали разумные динозавры. Признать правоту соперника очень трудно, практически невозможно. Так бывает только в среде учёных, но там высокоразумные люди, а мир состоит из любителей пожрать и выпить, а ещё тех, кто брюки называет штанами!
Она вздохнула, да, называть брюки штанами это уже падение, ниже не придумаешь.
— Но ты же признал?
— Я умный, — сообщил я шёпотом и пугливо оглянулся, — хотя умным быть подозрительно в любой стране. И, как умный, я тянусь к умному, потому так вот к тебе, потому что ты — чистый разум, без всякой слюнявой романтики и мокрых пятен на простыне.
Она произнесла с подозрением:
— Что-то не вижу тянучести.
