Уже в июне, не помню числа даже, но мы собираться начали к выходу из Донецкой республики. Грузили на борт приехавшего «Урала» оставшийся боекомплект, хотя я и делал предложение Токарю оставить снаряды министерским. Нет же, не согласился, и начали грузить. Кстати, ящики со снарядами привезли за три дня до погрузки их снова на «Урал». Тот же боекомплект, что оставался в кузове с орудием С-60, был за день до этого дополнен нами, и там было не менее двенадцати обойм. Приехал в этот же день, в который мы грузили снаряды на «Урал», наш командир Урюк. Урюк прознал, что мы на старой базе, откуда и уходили, оставили насос водяной для охлаждения орудия после стрельбы. Командир кричал, истерил, и, похоже, не мы одни попали у него под эти истерики, так как не один адекватный расчет с собой возить эту груду металла не стал бы.
— Вы хоть знаете, сколько это стоит? Ты знаешь, сколько стоит этот насос? — кричал он Токарю. — Пятьсот тысяч он стоит, и платить буду я, если он потеряется!
Стало понятным, что ему пригрозили тем, что если он насосы со всех С-60 не вернет, то за все насосы и заплатит. Мне было смешно немного, потому как никто бы его все равно платить за них не заставил, видимо, просто ему по шапке дали где-то там сверху. Орудия-то готовить начали к сдаче… или передаче министерским, что потом вылилось в переписывание номеров с механизмов орудия и частую сверку их. И вот так штурмовик-стрелок в прошлом, а ныне «командующий над всеми С-60», Урюк, произведя в себе некоторые внутренние изменения в связи со штабной деятельностью, стал сильно разбираться «кто есть кто и что будет ему, если что…». То есть стал военным чиновником. Если ему, этому Урюку, было ранее все равно на все, когда он был штурмовиком-стрелком, и не боялся он неисправный свой «калашников» даже выбросить в кусты куда-нибудь, заменив его на другой, понравившийся, то сегодня он рассчитывает все то, что считает и пересчитывает по бумагам его начальство свыше, отчитываясь далее перед еще большим начальством. Изменения внутренние в человеке происходят очень быстро под новыми обстоятельствами, в которые условный человек попадает.
Видел я здесь и бывших кашников, бывших штурмовиков, ранее еще в 2022-м рисковавших жизнью на штурмах и в обороне позиций, а ныне начальствующих в тылу. Разница какая между тем, кем он был в окопах, и тем, кем он стал на начальствующей должности? Большая разница, как черное и белое. И такое чувство складывалось, что и не знает он того, сколько стоит человеческая жизнь и что надо бы людей-то уважать на войне. И чего не принято было на передовой и помыслить даже, чего не мог этот начальник еще вчера себе даже позволить, сегодня он уже запросто делает. Люди меняются. И меняются очень быстро, стремительно. Немного совсем дай власти, и ты уже не узнаешь человека в его характере, разве что только по лицу определишь, что это тот же самый Вася… — «Вася! Это ты? А помнишь, мы с тобой…» — говорит один. «Я знать тебя не знаю», — отвечает Вася. Вот так.
Однако власть плохо влиять может не на всех, а только на шудр, которым не свойственно руководить вообще, и они, получив какие-то полномочия, неумело начинают строить из себя генералов, при этом делают это, с одной стороны, очень смешно, а с другой — начинают оскорблять всех вокруг, как бы доказывая тем самым, что вот он и есть генерал. Да, по их мнению, просто так выглядит генерал, по мнению шудр, они, генералы, такими и являются, ведь в свое время, когда эти шудры были на своем, шудрском, месте, они генералов очень боялись, а теперь, чтобы быть похожими на начальников, они пытаются своим смешным высокомерием и хамством напугать других и, по их мнению, стать таким образом похожими на высшую касту. Они просто думают, что так должен вести себя большой начальник, ну и плюс к этому, утверждаются в мысли, что это не везенье какое-то с их возвышением, а великая мистика, как связь с высшими силами, даровавшими им власть. «Ну, неспроста же я командиром стал, и понятно же, что я помазанник…» — рассуждает такой шудра, который волею бардака и обстоятельств попал в командиры.
